Песня простака

Мне нечего сказать. Конечно, я не забыл. Рюзе ценили за острый слух и не менее острый язык. Кто-то называл его внутренней разведкой замка, а кто-то помнит только его авторские куплеты на лютне и лире. Когда он исчез, говорили, что он скончался от лихорадки. Все помнят его крепкое здоровье и ту прощальную песню, которую он исполнил в неподходящий момент.

Миэль вздыхает, молчит, потом добавляет чуть тише:

— Ты ж мне дорог не меньше, чем родные сорванцы. А ты тут… Не хочу, чтобы ты попал в беду, Лефу.

Я сжимаю ее крепкую теплую ладонь.

— Все будет хорошо.

Она качает головой, легонько сжимает мои пальцы в ответ и убирает руку, деля вид, что все и правда хорошо.

— Так, значит… ты поговорил с Камелией, да? Ну и правильно, — довольно резко она меняет тему, — Это по-мужски. Хотя девки эти… Только явилась, а уже расплылась!

— Миэль, так это же была твоя идея, — с улыбкой говорю я, хотя прекрасно знаю, что про то нелепое сватовство она теперь предпочтет не вспоминать.

— Да какая идея! Девочка сама влюбилась и всем растрещала. А знаешь, чему она научила моих кухарок? Вот учудили так учудили! Они режут свеклу и соком себе щеки красят для румянца, губы мажут. Ну умора! Пока все знатные дамы лица выбеливают, эти — румянятся!

— Румянец? Пока герцог де ла Рош гостит у нас? Это почти на грани риска… Вдруг он решит, что это боевой раскрас, и начнет учить девушек держать боевой строй. Он же никогда не встречал на дамах ничего сложнее мешковины или комка грязи с поля боя. Растеряется, бедолага.

— Вечно у тебя всё через шутку, — Миэль улыбается, но быстро меняет тему. — Ладно, хватит болтать. Ешь давай.

Она поднимается и уходит к котлам, приговаривая себе под нос: «То балуется, то чепуху несет. Ну Лефу! Бессмертный какой, а».

Я остаюсь один с тарелкой, но аппетит пропал окончательно. Ковыряю яичницу вилкой, когда рядом возникает знакомая фигура. Декле подошёл бесшумно, как всегда. Его седые усы топорщатся, лицо хмурое, уставшее.

— Пойдём-ка, дружок, на пару слов, — говорит он, кивая в сторону двери кухни. — Выйдем.

Я поднимаюсь, оставляя завтрак почти нетронутым. Мы выходим в прохладный коридор около кладовых, где всегда пахнет тошнотворными сырами и пряным мясом. Декле останавливается у стены и поворачивается ко мне.

— Вновь шутил про герцога? Уж прости мне мои слова, Лефу, — говорит он, не глядя на меня, — но в свои двадцать лет ты ведешь себя как пятнадцатилетний щенок, который только-только вырвался из псарни.

Я молча стою и слушаю слова, за которыми явно не последует ничего хорошего.

— До тебя давно должно было дойти, что нужно думать, что говорить, кому говорить и при ком. Жалко Миэль… — тише продолжает он, — она ж к тебе по-людски, а ты всё нарываешься на проблемы без конца.

— Вы про тот бал? — спрашиваю я наконец, — Так я могу объяснить почему пел про…

— Послушай, — Декле перебивает и бегло осматривает коридор, — мне не нужны твои объяснения, потому что всё и так предельно ясно. Я был там и слышал. И пса слышал, и лебедку видел, и шута. Это был перебор. Чудо, что ты всё ещё жив, поверь. Но она не сможет бесконечно сохранять тебе жизнь.

— Кто… Что вы имеете в виду?

— А разве ты не задавался вопросом, — Декле усмехается, — почему это жизнь Рюзе оборвалась так легко, а твоя всё ещё цела? Ума не приложу зачем, но она слезно оправдала тебя в глазах отца.

— Я… Я не понимаю, о ком вы? — мой голос сел, по рукам пробегает дрожь.

— О ее Высочестве, о ком же еще, — Декле закатывает глаза. — Кто бы подумал, что та ваша детская стычка в лесу аукнется здесь, на балу? Что это? Око за око? Ведете себя как малые дети, ей-Богу… Услышь меня! Настала пора держать себя в руках, а рот на замке.

На этих словах Декле обводит меня долгим взглядом снизу вверх, разворачивается и быстро уходит, оставив меня стоять посреди коридора в одиночестве. Пока мои непослушные ватные ноги несут меня обратно на кухню, в голове с болью и горечью крутятся мысли. Элоиза защищала меня перед королем? Только сейчас или раньше тоже? «Слезно оправдала»… Но зачем? Из благодарности за тот день в лесу? Я помог ей забраться на дерево и заставил улыбнуться, когда она рванула с дерева на землю. Этого мало, чтобы рисковать своим положением и перечить королю ради защиты какого-то паяца.

Внутри поднимается лихорадочный жар. А что если она не просто оправдывала, а… знает? Знает кто такой Матье? Тогда почему ни разу не назвала при встрече по имени? Или я для нее всего лишь тот мальчик из леса? Совершенно не понимаю этих игр… И не понимаю, к чему такие риски.

Прохожу сквозь кухню, не останавливаясь у тарелки с завтраком.

— Ты куда? — бросает Миэль мне в спину.

— Спасибо, я позже… как-нибудь позже поем.

Не могу усидеть на месте. Не могу думать ни о чем другом. Должны же быть какие-то знаки, какие-то намеки. Я что-то упустил, точно знаю, что-то я проморгал… Мне нужны письма. Наверняка я был недостаточно внимателен и что-то упустил. Перечитаю с самого начала. И найду ответы. Я должен узнать как долго она меня спасает. И ценой чего.

* * *

Остаток дня превращается в нескончаемую пытку ожиданием. Я брожу по коридорам, делаю вид, что ищу потерянную струну для лютни, натыкаюсь на стражников, отворачиваюсь от советников, ныряю в служебные переходы, чтобы только не встретить того, кто потребует шутки. Мысли — сплошной гул, в котором тонут все мои трюки. Я не могу жонглировать, потому что предметы выскальзывают из пальцев. Не могу петь, потому что голос садится от напряжения. Поэтому я стараюсь раствориться между стен. Стать тенью в углах, пока солнце ползёт по небу точно черепаха.

И словно издевка мне на глаза то и дело попадается ее камеристка. Она проходит по коридорам с букетами свежих цветов, выныривает из-за поворотов с кувшином воды, стоит у окна и смотрит вдаль, и каждый раз я вздрагиваю, ожидая рядом с ней Элоизу. Сердце пропускает удар, потом возвращается с удвоенной силой, а я упрекаю себя за эту глупую надежду. Камеристка кивает мне с легкой улыбкой. Может, она помнит вчерашний разговор на балконе? Или знает что-то, чего не знаю я? Это сводит меня с ума.

Наконец тьма поглощает замок. Факелы гаснут, гул прислуги стихает. Дожидаюсь своего часа. С того дня, как я влез в ее переписку, я выработал правило — не лезть к шкатулке не в свое время. Элоиза выходит ровно на смене караула, пока новые стражники растеряны и заняты болтовней. Я выхожу позже, когда гвардейцы первый раз проходят патрулем вдоль стен. Караульные уже сменились, значит, и мой час наступит совсем скоро.