Страница 23 из 40
Камиль выводит под руку Элоизу на центр зала. Его щеки бордовые от смущения, взгляд избегает будущую супругу. Он кладет свою широкую ладонь ей на талию и так неуклюже, так резко, что Элоиза слегка пошатывается в ответ. Она кладет руку на его высокое плечо, и менестрели тут же играют живее. Камиль двигается четко, стремительно, порой, кажется, забывая о своей партнерше. Элоиза всегда танцевала плавно и нежно, даже сейчас, когда ей в пару досталась неподвижная гора. Не знаю, видели ли придворные, как напрягались ее плечи, как дрожали пальцы, как она выдавливала из себя улыбку, как сложно ей было подстраиваться под ритм, который то и дело сбивал герцог. Но я видел. Видел военную церемонию, в которую по ошибке пригласили морскую волну.
Я стою у стены, подперев колонну пяткой сапога. И не могу отвести от них взгляда. Весь зал видит дуэт хорошенькой принцессы и крепкого статного мужчины. Но я вижу Элоизу. Мою Элу… Девочку с веснушками, которая не могла ходить на охоту с отцом и как-то раз убежала от него в чащу леса. Девушку, которую настолько интересовали сказки о сельской жизни, что ей приходилось совмещать учебу с ночным чтением баллад. Ту Элу, которая настолько боялась одиночества и лицемерия, что годами делилась своими мечтами и тайнами с единственным другом, имени которого не знала до вчерашнего дня. Камиль не злодей, я уверен. Но для нее — он самая подлая усмешка судьбы.
После танца время очередного тоста. К тому моменту я уже отошел от стены и блуждаю вокруг стола, выделываю кульбиты, игриво рассказываю истории про одного господина в оранжевом камзоле, который к тому моменту опять спит за банкетным столом. Кто-то из советников поднимает кубок и громко поздравляет будущих молодоженов. Подхватывают все, с энтузиазмом и звоном встречаясь кубками. Король довольно кивает. И вот, встает Камиль, держа в руках вино. Тишина наступает довольно быстро, взгляды устремлены на него.
— Что ж… И мне пора сказать слово, не так ли? Но я не мастер говорить складно, — его мягкий размеренный голос разносится по залу. — На поле боя обычно не до речей, сами понимаете. Но я хочу сказать спасибо вашему Высочеству за такой прекрасный бал и… — он смотрит прямо на Элоизу, пока та уперто не поднимает взгляда со своей тарелки, где уже пару минут медленно, напряженно нарезает паштет, — и спасибо моей невесте. Она сегодня прекрасна. Этот наряд, эта роскошь… Я не привык к такому. В моих землях женщины предпочитают практичность лоску. Но для нее я сделаю исключение. Захочет перевезти свои прекрасные платья в наш замок, пусть перевозит все до единого! И пусть только попробует кто-то взглянуть на нее косо.
Элоиза краснеет, поджимает губы… Она всю жизнь страдала от одиночества в замке рядом с равными, а герцог ловко предлагает ей нарочито щеголять перед теми, кто считает украшения обузой. Надо же, как тонко он чувствует, где именно сказать чушь! Но народ умиляется добродушию герцога, кто-то улыбается, кто-то смеется.
— Мы с моей прекрасной невестой знакомы недолго, но я уже знаю, что принцесса Элоиза — редкая и ценная, прекрасная жемчужина. И я торжественно клянусь перед всеми вами беречь ее и заботиться о ней. Главное, чтобы она была здорова и крепка духом. И пусть же за следующий год в нашем замке появится наследник! А за ним еще, еще и еще. Ладно, шучу… Всего пара мальчишек, и я буду спокоен.
Зал гудит одобрительно, кто-то кричит «за молодых», где-то разносится «за наследников». Хорошо хоть Камиль предупредил о своей шутке. О своей «прекрасной» шутке. Элоиза поднимает кубок, бегло окидывает зал взглядом. Я вижу, как дрогнула ее нижняя губа, как тут же замерла, прикушенная зубами. Знаю, что она промолчит. Она всегда молчит, если ее задевают на публике. Потому что слово принцессы звучит также несерьезно, как и слово шута, только, пожалуй, шуту дозволена та дерзость, которую принцессе не простят.
Все усаживаются на места и принимаются пересказывать друг другу такой хороший тост от жениха. Что ж, я мастак быть подпоркой скучающим лицам, но сегодня, стану щитом для той, от кого вы теперь ждете лишь кивка и наследников. Я не спеша беру свою верную лютню, пальцы находят лады и я играю. Меня не слышит весь зал, а мне весь и не нужен. Не звучит от меня ни хвалебная песнь, ни потешная баллада. Выливается то, что само складывается в уме:
Когда-то король злого пса приручил
Тот в мечах и костях свою глупость точил.
Повстречал пёс лебёдку — увязался, дурак,
Посадил ту на цепь: «посиди, пташка, так».
Бьёт лебёдка крылом, к морю синему рвётся,
А король с псом глядят: «Что ей, странной, неймётся?»
Не понять им вовек: цепь — не свобода прибоя.
Так король с глупым псом правят жизнью чужою.
Я заканчиваю. Струна под пальцем издает последний, затихающий вздох. Гости за королевским столом тихо замирают, кто-то кашляет. Камиль смотрит на меня с вежливым кивком — неужели он не понял ни слова? Я ловлю взгляд Элоизы — она удивлена и, кажется, испугана? Не успеваю разобрать, потому что она тут же уводит глаза в сторону. А вот король… Король смотрит пристально. Он понял всё, до последнего слова. Его черные брови сдвигаются к переносице, ноздри раздуваются шире, и дальше он едва заметно мотает головой из стороны в сторону. Недобрый знак. Но, может, до него теперь хотя бы дойдет, к чему ведет его брачная торговля?
Кланяюсь, и с лютней в руке возвращаюсь подпирать стену. Сердце колотится в горле, больно отдавая в ребра. Во рту вкус горечи, словно я только что жевал полынь. Слышу со стороны свиты: «Странная песня для праздника», в ответ король хохочет, оправдывается. Подзывает сенешаля Декле и что-то шепчет ему на ухо, тот смотрит в мою сторону. А что мне остается? Улыбаюсь, лениво машу пальцами своему другу с седыми усами в ответ. Песенка спета, ее назад не вернешь.
И в этот миг, когда я с трудом перевожу дух у стены, чувствую на себе пристальный долгий взгляд. Он где-то там, в уголке глаза, куда так страшно заглядывать и разочаровываться. Вдруг померещилось? Вдруг я спугну? Но знаю точно. Это Эла.
* * *
К великому счастью, каждый пир имеет свой конец. Лица придворных расплываются, точно воск на свече, голоса становятся всё более вязкими, сливаясь в негромкий бубнёж. Более никто не танцевал, только перешептывались, косились, доедали, допивали. Король поднимается из-за стола, кивает свите и скрывается во внутренних покоях. Следом уходит и Камиль де ла Рош, бросив напоследок деловой кивок Элоизе. Да и она не желает оставаться здесь дольше — в сопровождении доверенной камеристки мелькает за дверь и исчезает.