Песня простака

Строфа

Петь правду под видом шутки — ремесло. Петь правду о зяте короля — самоубийство. Но кто я такой, чтоб отказать себе в хорошей песне?

Я был уверен, что мир вокруг сошел с ума, опередив в этом деле меня. Что за дурной тон — готовиться к трагедии под звуки фанфар? Барабаны бьют, трубы ревут, герольды раздувают щеки, и в это же время земля уходит из-под ног. Разве они этого не замечают? Нет, говорят, праздник.

В чердачных покоях прислуги с раннего утра суматоха. Кто-то из шутов заботливо будит меня, кидая в лицо свежевыстиранный костюм ми-парти, пахнущий лавандой. После нашей стычки Камелия всегда добавляет больше настоя во время стирки моей одежды. И в знак благодарности за такое чуткое внимание я чихаю трижды пока надеваю.

— Вставай давай, Лефу. Сегодня важный день, — говорит Миэль, проходя мимо, с трудом завязывая передник.

— День, когда ты приготовишь на завтрак тот особый луковый пирог? — улыбаюсь я, поправляя тугое жабо.

— Ой, нет, сегодня не до пирога, дорогой. Король объявит о помолвке герцога и принцессы. Всё должно пройти без сучка, без задоринки. Так что давай-ка сегодня без твоих вот этих… выкрутасов. Хорошо?

— Понял, — киваю я. — Буду серьезным, как на поминальной службе. Ни шутки, ни…

Миэль шлёпает меня по руке своим чепчиком, ласково прикрикнув, как мать. Она знает, что я не могу долго быть серьёзным. Да и, по правде, сегодня серьезность стала бы для меня точно маленьким убийством.

Вечернее торжество наступает слишком быстро.

Прислуга сбивается с ног, разнося блюда по столам, виночерпии катят новые бочки из погребов и дегустируют их по ходу дела. Приезжают приглашенные менестрели, правда, те сразу же направляются знакомиться с виночерпиями. Большой банкетный зал утопает в сотнях огоньков — свечи натыкали в канделябры, люстры, в чудаковатые чаши у окон. Для тьмы не оставалось и места.

Я стою у своего столика в комнатушке неподалёку от зала. В зеркале — том самом, мутном и в облезлой раме — отражается бледный парнишка в черно-красном костюме и с синими треугольниками на лице. Из отражения на меня смотрит два удивленных глаза. Я тоже не понимаю, Лефу, почему всё так обернулось и почему сердце с каждой минутой всё больше наполняется чугунной крошкой.

Колпак надеваю в последний момент, привычно выругавшись на бубенцы. А как без этого?

— Ну что, Лефу, — сказал я отражению, — сыграем?

Он не ответил.

* * *

И без того бездушный зал превратился в разукрашнное подобие темницы. Самые важные лица королевства со своими провожатыми толпятся в зале, распуская перья точно важные птицы. Дамы привычно и ненавязчиво демонстрируют друг другу наряды, подчеркивающие и без того очевидную природную красоту. Мужчины жадно провожают дам глазами и распускают самые долгие речи о своей доблести и чести друг перед другом. Воздух облепляет тело со всех сторон от духоты. Невысказанные хрупкие слова смешиваются с лживым лицемерием и мелодично витает между господ, пока менестрели наигрывают композиции. Король Филипп восседает во главе стола для самых высокопочтенных гостей, довольно поглаживая бороду. И, разумеется, рядом с ним сидит герцог де ла Рош. Тот, как всегда, прямой точно стена, с растерянным лицом, растерянно разбавленном улыбкой.

Сенешаль Декле перед выходом дал мне понять, что менестрели будут радовать приглашенных гостей, а вот для развлечения королевского окружения выбор пал на меня. Возможно, мне стоило уточнить у него, с чем связан такой интерес к моей персоне. Планирует ли король возвести меня в чин королевского шута, чтобы я стал полноправной заменой Рюзе. А может, он точит на меня зуб и хочет присмотреться ближе. Или же мои напарники настолько безрассудны, что король выбрал наименьшее из зол. Но, по правде, сейчас мне совершенно все равно, чем был вызван такой интерес. Ведь я стою, улыбаюсь, жонглирую первыми попавшимися мне в руки фруктами, а глазами ищу ту, что опаздывает на собственную помолвку.

Менестрели опускают смычки, гвалт голосов стихает. Входит она… Если вам доводилось читать про прекрасных принцесс или же если на ваши глаза попадались картины с юными девами в лучшие годы их жизни — всё забудьте. Потому что никто из них не может сравниться с Элоизой. На ней надето синее платье из тяжелого шелка, расшитое серебряными нитями и драгоценными бусинами. Она напоминает вышедшее из берегов море, ласково манящее к своей лазурной губительной пучине. Ее густые черные волосы, которые она так ненавидит, уложены в сложную прическу из завитков и кос, обрамляющих тонкую золотую диадему с мерцающими голубыми камнями. Точно под цвет глаз, которые она опустила в пол, словно боялась, что кто-то увидит в них слишком личное.

Она с тихой улыбкой и гордо поднятой головой проходит к своему месту, ни разу не взглянув ни на кого из гостей. Король целует её в щёку. Камиль встает, прикладывается губами к ее руке и резко возвращается на свое место. Элоиза кивает и что-то говорит ему в ответ.

Лимон в моих руках чуть не брызнул соком. Самое время перебросить его в другую руку.

Готов поспорить, праздник задался. Наверняка гости еще долго будут рассказывать на важных встречах, как чудно кормили на пиру, как задорно играла музыка, какие невероятные наряды носили гости и прочие подобные истории, но, увы, я не помню ничего. Время ускользало, улетало в одно мгновение. Вот пир начался, вот король сказал слово, вот первый тост за счастье молодых и за крепкий союз… Всё это превратилось в густой туман в моей памяти, возвращаться в который не было ни сил, ни желания. А дальше начинались танцы. Сперва король Филипп с Элоизой открыли шествие пар на медленную тягучую паванну. Стоило аккордам смениться, вельможи с задором принялись отплясывать гальярду и бранль. А затем в зале разразилась вспышка молнии, земля развернулась под ногами… Или мне показалось? Был объявлен танец герцога и принцессы.