Песня простака

«Знала бы ты, как часто в моих снах этими самыми руками я срываю для тебя нежные розы в нашем саду. Порою сны настолько реальны, что утром хочется кричать от боли и разочарования — ведь сон остается всего лишь сном. Ты не представляешь, как я сейчас боюсь оттолкнуть тебя своими словами. Боюсь, что ты сочтёшь их слишком дерзкими или неуместными, но…».

Сердце колотится где-то в горле. Я переживаю, не перегнул ли, не ухожу ли в неуместные откровения. Но тут же вспоминаю: другой возможности написать ей скоро может не быть. И продолжаю.

«Сегодня я пересматривал письма из шкатулки. До сих пор шутка про маркиза-апельсина кажется ужасно забавной! Годы идут, а де Монфор всё тот же рыжий пузатый фрукт. А вот другое письмо зацепило меня сегодня особенно. Когда-то ты просила рассказать о себе… а я струсил. И зря! Ведь знаешь, мы так и не познакомились с тобой. Так что… Будем знакомы, меня зовут Матье».

Рывком откладываю стилус. Сердце бешено колотится, в ушах шумит. Смотрю на это имя — такое чужое и одновременно до боли родное. Признаться другим именем выше моих сил. Вдруг она испугается, обидится, решит, что всё это время её дурачили? Вдруг она больше не захочет со мной иметь дело ни вживую, ни в письме?

Слова написаны. Я не перечитываю письмо целиком — боюсь передумать, боюсь, что страх возьмёт верх и я брошу лист в быстроногую реку. Наспех складываю пергамент, прячу в шкатулку, приваливаю её листвой. Ухожу, не оглядываясь, чтобы не видеть, как мерцание звезд отражается в тёмной воде.

* * *

До самого рассвета я не мог уснуть. А как вышло солнце, надеяться на сон стало совершенно бесполезно. Приведя себя в приемлемый вид, я вышел в коридоры замка. Желая от всей души обрести покой и тишину под колпаком, я больше всего мечтал не встретить здесь ненароком ее. И вот. Вижу Элоизу… В большом коридоре, ведущем к восточной галерее. Она с камеристкой, гвардейцы где-то неподалёку — слышу их шаги за поворотом. И в дополнение к абсурду положения, неподалеку у стены Тордю возится с башмаком, строя рожи проходящей мимо служанке.

Я встречаюсь с Элоизой взглядом, подхожу ближе.

— Ваше Высочество, — говорю с лёгким поклоном, — как приятно видеть вас целой и невредимой. Поверьте, вчера я до смерти испугался, когда герцог де ла Рош так крепко сжал вашу ладонь. Я уж решил, что он привык лишь к рукояткам мечей, а с женской ручкой обращаться разучился. Бедный герцог — война калечит не только тела, но и манеры. Но ваши руки целы. Это, пожалуй, хорошо.

Она останавливается. Смотрит на меня долгим взглядом, и в уголках её губ проскальзывает что-то похожее на усмешку.

— Надо же, — говорит ровно, но с колючей ноткой. — Не ожидала увидеть тебя за пределами прачечной. Скажи, все наши служанки проходят через пытку экскурсией по замку?

Туше. Я чувствую, как краснеют кончики ушей, но беру себя в руки.

— Пытка, ваше Высочество, — это смотреть, как придворные весь день делают вид, что им интересны беседы о налогах. А экскурсия так, разминка. К тому же прачки хотя бы не прячут улыбку, когда им смешно. Представляете, а есть те, кто скрывает…

— Увы, не все могут позволить себе роскошь смеяться над каждой глупостью. Иначе пришлось бы улыбаться весь день напролёт.

— Улыбаться весь день — всё равно что не улыбаться вовсе. Осмелюсь дать вам совет: улыбайтесь не прекращая. Никто не догадается, когда именно вам по-настоящему весело. Это, знаете, такое придворное искусство — выглядеть скучающей, даже когда внутри всё кипит. Мне думается, у вас хорошо получится.

— Боюсь, если я последую твоему совету, придворные решат, что у меня лихорадка. Или того хуже, решат, что меня рассмешил ты. Это невозможно.

Она делает шаг в сторону, собираясь уходить. Пришла пора. Делаю самый вычурный поклон ей в ответ, отводя левую ногу далеко назад, прижимая руки к сердцу. Нос почти касается груди, колпак звенит в унисон с моим сердцем. Я замираю так на секунду, потом смотрю на неё снизу вверх, улыбаясь.

— А так? — спрашиваю тихо. — Так возможно?

Она сжимает губы — я вижу, как она изо всех сил сдерживает их. Потом говорит, почти шёпотом:

— Не смей, хватит реверансов.

— А вот так? — я быстро наклоняюсь, делая ещё более дурацкий поклон, и роняю колпак.

Она не выдерживает — улыбается. Коротко, отрывисто, но искренне. Кидает быстрый взгляд на камеристку — та, к счастью, смотрит в другую сторону.

— Какой кошмар. Ты безнадёжен, — говорит она, отворачиваясь.

И уходит торопливо, не оглядываясь. Но я видел. Видел, как она улыбнулась. Видел, как в её глазах на миг зажглось что-то тёплое.

Я стою, подпирая плечом стену, и чувствую, как внутри разливается трепетное тепло. Рядом подкрадывается Тордю — непричёсанный, с вечно недовольной физиономией.

— У, брат, — говорит он вполголоса, — за такие шутки однажды поплатится твои зубы. Ещё чуть-чуть, и наш король или этот надутый женишок отправят тебя на дыбы за бестолковый язык. Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?

— Понимаю, — отвечаю я, всё ещё глядя вслед удаляющейся фигуре в зелёном, расшитом цветами платье. — Это ж кухарка, моя Миэль, нет? А, ну вот. Видимо, показалось.

Тордю крутит пальцем у виска, насвистывает и, бормоча что-то про «выскочек без мозгов», уходит. А я остаюсь. Мне не страшно. Понимаю, конечно, что рискую… В этом замке у шутов нет неприкосновенности. Даже мой наставник Рюзе в своё время поплатился за острый язык. Но сейчас, когда она улыбнулась, эти риски кажутся мелочными.

* * *

С момента нашей встречи не могу унять свои мысли. Она прочитает мой ответ этой ночью? А что почувствует? Радость? Разочарование? Стыд? Страх?

Вдруг она не оставит мне ни слова. Или выбросит всё в реку, спрячет шкатулку так, что я никогда её не найду. Что если сейчас, вот в эту самую минуту, нашей переписке наступает конец.

Не могу ждать. Встретив первые лучи рассвета, я выскальзываю из комнаты. Элоиза выходит к письмам только перед полуночной пересменкой гвардейцев, а значит, уже должна быть в своих покоях. Если вообще выходила оттуда.

Пробегаю через дворы, через лаз в стене, к старой ольхе. Шкатулка на месте.

Дрожащими пальцами откидываю крышку. Моё письмо — наверху. Разворачиваю. Внизу, под моими словами, одна-единственная фраза, выведенная её мелким, аккуратным почерком.

«Приятно познакомиться, Матье. Меня зовут Эла».

Я смотрю на эти буквы. На её имя. Короткое, мелодичное, которое дозволено только самым близким… И теперь оно здесь, на одном листе с моим.