Песня простака

Вот. Самое первое письмо, на которое я ответил. Тогда Элоиза рассказывала своему дневнику, как маркиз де Монфор отругал её за смех. Я помню эту историю. Она прыснула в ладошку, увидев маркиза в оранжевом камзоле — пузатого, краснолицего, похожего на переспелый фрукт. «Конечно, это было некультурно, — писала она, — но я не смогла сдержаться. Теперь мне стыдно перед маркизом. Он накричал на меня при всех, и отец сказал, что я заслужила». А я ответил тогда, внизу, в своём первом порыве: «Не вижу здесь ничего ужасного. Маркиз де Монфор и правда выглядит как настоящий апельсин. Я целиком и полностью на вашей стороне». И пририсовал внизу маленький пузатый апельсин с тонкими ножками и ручками, который злобно трясет кулачком.

Усмехаюсь, глядя на этот детский рисунок. Сколько лет прошло, а маркиз всё такой же рыжий и круглый. Какие-то вещи не меняются.

Листаю дальше. Помню, как Элоиза затаила обиду от моего вмешательства: «Вы читаете чужие письма? Вы разворачиваете послания, которые адресованы не вам? У вас слишком длинный нос, и он лезет туда, куда не следует».

А я ответил ниже: «У меня самый обыкновенный нос, ваше высочество, ничуть не длиннее, чем должен быть. А если вы переживаете о моральной стороне вопроса — маркиз действительно похож на апельсин. И по правде, я очень рад, что вы тоже заметили это забавное сходство».

Она не отвечала три дня. Я был уверен, что на этом наша переписка кончилась. А потом пришло письмо, где она кратко поблагодарила меня за поддержку и попросила хотя бы не подслушивать разговоры, если уши мои такие же длинные, как нос. И тогда я нарисовал внизу зайца, который прижимается ухом к двери. Как-то так, малыми скромными шагами, зарождалось наше общение, наполняясь постепенно сокровенным.

Вот другое письмо. Мы обсуждали амбивалентность в эстетике — она тогда занималась с учителем, и я случайно услышал их спор через дверь кабинета. Надо же, никогда бы не подумал, что такая тема могла заинтересовать мое внимание. Признаюсь, тогда я ни слова не понял. Один термин «амбивалентность» вгонял меня в тоску, от него гудело в голове, точно вместе со словом в разум залетел рой пчел. Учитель говорил, что прекрасное и безобразное существуют порознь, искусство должно учить разделять их, как зерна от плевел. Но Элоиза возражала, так жарко и сбивчиво, так убедительно, что даже сквозь дверь было слышно, как дрожит ее упертый голос. Она говорила, что красота и неказистость неразлучны и существуют друг с другом в нерушимой связи. Красота прячется там, где ее не ждут, а истинное искусство не разделяет, а бесстрашно смешивает высокое с низким. Учитель называл ее слова «опасным вольнодумством». А я стоял под дверью и точно как заяц со своей же картинки — слушал, не понимая ни слова.

Вечером того же дня я нашел в библиотеке труды по эстетике. Достал самый толстый том, раскрыл наугад и жадно принялся читать. Учитель, как оказалось, пересказывал древнего философа, более не почитаемого в ученой среде. Я просидел над этой и другими книгами до поздней ночи, прячась меж стеллажей от армариуса — смотрителя библиотеки. К утру я был абсолютно уверен в словах Элоизы, и более того, считал и шутовство ремеслом амбивалентным, а как иначе? Оставив книги в покое, я прокрался к шкатулке и написал ей тогда:

«И все-таки я вас подслушал. Вы рассуждали о двойственной природе эстетики. Ваш наставник привел тезисы интересные, но годные лишь на то, чтобы догадаться, где кончается ночь и начинается день. Безусловно, я выбираю вашу позицию. Наш мир многогранен. Даже в одном явлении, в одном человеке может таиться куча секретов».

Она очень удивилась, что я разбираюсь в вопросе, продолжила писать свои рассуждения. Какое же наслаждение я испытал тогда, вступая с ней в спор или уверенно соглашаясь с тезисами! Всё-таки не зря Рюзе так натаскал меня думать и выбирать хорошие книги.

В одном из следующих писем Элоиза поделилась, как в замке ей бывает одиноко. И как ей приятно найти здесь собеседника, пусть даже тайного. Помню как волновался, когда писал ей о своих мечтах — однажды поговорить лично, обсудить мир прозы и поэзии, искусства и эстетики, прикладных ремесел, а может просто рассказать забавный сон или припомнить хорошую шутку про маркиза-апельсина. Ее ответ я перечитываю бывает по сей день. Самый потрепанный лист бумаги, от которого все растекается теплом в груди:

«Столько месяцев мы ведем с тобой переписку, ты ни разу меня не осудил, не предал. И столько раз поддерживал, когда я делилась своими переживаниями по самым разным поводам. Признаюсь, первое время я очень боялась раскусить в твоих словах корыстный умысел, в замке довольно сложно доверить свои мысли хоть кому-то. Но сейчас у меня не остается сомнений. Ты мой друг. Первый и, пожалуй, единственный во всем королевстве. Если твои чувства хоть немного схожи, прошу, скажи! И будь же со мной на равных, без высокопарных обращений. Хотя бы в нашем тексте»

Я складываю письмо, бережно проглаживая пальцем по сгибу, кладу его обратно. Листаю дальше… Сколько дальше писем начиналось со слов о милом друге. Элоиза как-то просила рассказать о себе больше. Да только что мне сказать? В этом замке я потерял свое имя, а вместе с ним — целую жизнь. Но и приобрел кое-что, чему пока не могу найти названия. Порой чувствую себя точно тем деревом на шкатулке, что разрывается между прошлой жизнью и новой. Да только не выкинуть теперь из ума знаний, что мир не делится на тьму и свет, а год не разделяется зимой и летом без вкраплений осени и весны. Значит, где-то и для меня должно найтись место, так?

И тут в голове стреляет мысль. Скоро будет свадьба, ее отъезд за море. И тишина. Скоро перестанет иметь значения, догадается ли она по почерку, что собеседником ее был шут. Наступит день, когда я не смогу всматриваться в новые завитки ее букв, не увижу загадку в ее глазах, не услышу как она смеется над моим дурацким кривлянием. Если я сейчас не оставлю ей ответ на прошлое письмо, то когда? Беру стилус. Руки дрожат, но поздно робеть:

«Я здесь. Разве я могу разочароваться в тебе? Ты выбираешь единственный возможный выход — не ради себя, ради целого королевства. Не вини себя, прошу. Твой шаг — не слабость. Это мудрость».

Замираю. На словах поддержки нельзя закончить. Не после того, что она написала про руки…

«Знаешь, меня так тронуло твое признание о сне. Сколько бы ни пытался, не могу выпустить слова из головы».

Пишу дальше, не давая себе времени на сомнения.