Страница 19 из 40
Малый зал встретил меня привычной душной важностью. Здесь всё пропитано ей — тяжёлые гобелены на стенах, массивный стол из потемневшего клена, даже воздух, который, кажется, специально не залетает сюда лишний раз, чтобы случайно не выветрились государственные тайны. Кланяюсь кратко, с улыбкой, но колкой, чуть насмешливой. Мол, я здесь, господа, но не ждите от меня подобострастия.
Окидываю взглядом присутствующих. Король Филипп сидит во главе стола, устало потирает бороду, перед ним разложены карты и какие-то списки. Военный начальник, сухой жилистый старик с вечно недовольным лицом, что-то тычет пальцем в пергамент. Декле, сенешаль, вернулся раньше меня и замер у стены с каменным лицом. Ещё несколько малоинтересных персон: советники, приближённые, все с такими кислыми лицами, точно вишни объелись.
Судя по всему, разговор идёт не о потешных вещицах. Король бегло машет мне, говоря: «Садись в угол и не мешай». Но не прогоняет, ему незачем. Шут в зале — не человек. Это часть интерьера, как ковёр или канделябр. Можно говорить что угодно, что с балагура взять.
— Пока не уходи, — тихо повторяет Декле инструкции короля, проходя мимо меня.
Я киваю. Чтобы сохранить тот внутренний гайеровский запал, который позволяет сохранять личину шута в этом сухом и важном зале, решаю не сидеть на месте. Начну с простого свою игру, попеременно становлюсь на руки. Тихо, без шума. Не привлекая большого внимания — но оставаясь тем, кем должен быть.
Сперва хожу на руках вдоль стены, делаю стойку, пару раз переворачиваюсь на ноги. Иногда замираю в вычурной позе — ноги вверх, попеременно сгибаются точно при шаге, бубенцы скромно звенят в такт моим перемещениям. Никто не смотрит. И пока я пребываю вниз головой, до меня долетают обрывки разговора.
— … если не пришлёт подкрепление к следующей луне, — хриплый голос военачальника скрежещет воздух, как плохо отточенный меч, — мы не удержим даже береговую линию. Варвары уже перешли пролив в трёх местах.
Король молчит. Потом говорит глухо:
— У герцога де ла Рош тысяча мечей. Минимум.
— Тысяча — это чтобы удержать то, что ещё не отобрали. А чтобы вернуть потерянное, нужно втрое больше. Да и его воины все-таки обычные люди, а не железные големы, как бы он ими ни хвастался.
Я замираю, стоя на локтях. Кровь приливает к голове, но, кажется, мысли только так и становятся чётче.
— И всё-таки, господа, без его подмоги совсем беда, — вздыхает король. — С его людьми есть шанс хотя бы выйти в ноль. Не говорю сейчас о победе и возвращении прежних земель, просто… сократить поражения, не сдаваться.
— Да, бесспорно, и… Раз уж вы, ваше Высочество, вновь завели разговор про герцога де ла Рош, давайте же определим вопрос грядущей свадьбы. Ходим вокруг да около, словно дело не стоит на повестке встречи… — говорит кто-то из советников. — Имеем ли мы такую острую нужду, господин? Не стоит ли нам придержать союз или хотя бы брачную церемонию?
— Нет нужды, — король обрывает резко. — Свадьба скрепит союз, Камиль не отступит от обещаний и сам будет куда крепче заинтересован в победе. Чем быстрее, тем лучше. Я не намерен тянуть. Элоиза дала согласие, можем начинать подготовку.
Согласие. Я переворачиваюсь на ноги, встряхиваю головой, отгоняя внезапный звон в ушах. Конечно, согласилась. Она так и писала. Но слышать это из уст короля — всё равно что получить удар под дых. Пусть и запланированный. Впрочем, исход их свадьбы был предрешён ещё на первой встрече. В ту ночь, когда я сидел на полу посреди банкетного зала, а Камиль называл свою цену. Тысяча мечей за руку по последнему торговому курсу.
Я снова пробую ходить на руках, но что-то идёт не так. Чувствую, как теряю равновесие, — слишком резко наклонился, отвлекся. И, что ожидаемо, падаю. Неловко, на бок, прямо посреди зала. Колпак отлетает в сторону, бубенцы издают жалобный перезвон. Несколько взглядов упираются в меня. Король даже прерывает свою фразу на полуслове, смотрит с лёгким раздражением. Никто не удивлён. Дурак всего лишь валяет дурака.
Поднимаюсь на ноги, театрально отряхиваю несуществующую пыль с ми-парти. Подбираю колпак, надеваю набекрень и по привычке говорю ему самым строгим голосом:
— Ах ты, поганец! Зачем вздумал подставить мне подножку? Вот положу тебя на стол, будешь знать. Видно, стареешь, дружок, раз дерзаешь хулиганить.
Кто-то из советников усмехается. Король отворачивается, снова склоняясь над картой. А я стою, улыбаюсь во весь рот, и в душе — чёрная пустота. Пока весь зал Малой аудиенции смакует выгоды скорого брака с герцогом, я оказался единственным простаком здесь, чьё слово не решает ровным счётом ничего. И этот единственный простак по глупости своей попал в беду… Мне страшно признаваться в этом самому себе. Я ревную.
Точно как в той балладе про танец белого мотылька, который не может оторваться от открытого пламени свечи, даже когда чувствует запах палёных крыльев. Вот и я — вьюсь, кружусь, рискую опалить себя. Но не могу остановиться, потому что мне захотелось… полюбить?
Она выйдет замуж. Уедет на Остров Кузнецов. А переписка через море почти немыслима. Письма будут идти месяцами, если вообще дойдут. Или их перехватят, прочитают, и тогда всё рухнет для нас обоих.
Я должен что-то сделать. Должен ей ответить. Пока не поздно. Пока я ещё могу сказать хоть что-то из того, что вертится на языке с той самой первой встречи.
* * *
Вечером, когда звёзды высыпались на потемневшее небо, я пробираюсь к реке. Ноги несут сами — привычной тропой, через лаз в стене, к старой ольхе. Шкатулка на месте. Пальцы дрожат, когда открываю крышку.
Достаю последнее письмо Элоизы. Перечитываю строки про руки и зачем-то улыбаюсь в ответ. Внутри всё сжимается. Времени на наши письма осталось так мало. Я смотрю на чистый лист пергамента. Беру стилус в резном корпусе. Рука не слушается, слова не приходят. Только тяжесть в груди и тихий шум реки, которая, кажется, затаила дыхание вместе со мной.
Сколько же писем и тайных бесед хранит эта шкатулка, сколько раз я писал ей в ответ, а сейчас не могу. Опускаю стилус и начинаю перебирать стопку писем. Сверху — свежие, из последних. Чуть глубже пергамент успел пожелтеть, а строки забыться. Я ищу нечто. Сам не знаю что. Может быть, ответ на вопрос, который не решаюсь задать даже себе.