Песня простака

Реминисценция

А вот и слово, которое я выучил от Рюзе. Что вы знаете о кульбитах в прошлое? Рюзе говорил: память не линейна, Лефу. Она сворачивается в кольца, как змея, готовая ужалить тебя в тот самый миг, когда ты решил, что всё далеко позади. А ещё он говорил, что каждое воспоминание живёт своей жизнью. Само по себе. И всякий раз, когда ты к нему прикасаешься, оно меняется. Иногда предстаёт в неизменном виде — чёткое, как оттиск печати на сургуче. Иногда звучит так ярко и мелодично, что начинает шуметь в груди, заглушая все прочие звуки. А иногда — до боли раздирает душу, и ты понимаешь, что лучше бы вовсе не помнить. Но не возвращаться к воспоминаниям невозможно. Особенно когда это — буквально всё, что у меня есть.

Вот и сейчас. Я стою где-то в коридоре, прислонившись спиной к холодному камню, и смотрю на свои руки. На ладони, на пальцы — длинные, с царапинами на костяшках от трюков, с мозолями на подушечках от струн. И вспоминаю. Вспоминаю без конца её письмо. Руки, мои руки. Что в них такого? Обычные руки шута — дрожащие, когда я держу лютню после бессонной ночи; цепкие, когда жонглирую яблоками; неловкие, когда пытаюсь изобразить из себя кого-то важного. Не могли же ей присниться именно эти руки? Наверняка она представляла что-то утонченное, с ровными ногтями и без мозолей. Чем дольше я думаю, тем ярче звучит в уме мысль: а что, если письмо я прочёл по ошибке и оно было адресовано вовсе не мне? И что она чувствовала, представляя мои руки?..

От этой мысли внутри разливается тягучий страх. Может, я вижу в ее словах то, чего там нет. Как хочется и в то же время страшно нафантазировать, домыслить, приписать себе то, что она возможно не имела в виду. Ведь она могла писать о руках «милого друга» без той самой краски, что мерещится мне. Что, если это всего лишь тоска по чужому присутствию, по теплу, по… да по чему угодно, в общем-то, только не по настоящему мне?

Я не знаю, что написать в ответ. Всякое слово, которое сейчас приходит на ум, кажется мне лживым. Слишком гладким, слишком пресным или, наоборот, слишком резким. Не должно быть так. Не должно быть так пусто, когда внутри всё кричит. Надеюсь, она простит, если что не так. Надеюсь, поймёт. Или, по крайней мере, не перестанет отвечать.

— Лефу! — голос сенешаля Декле звучит из-за угла, и я вздрагиваю, словно меня поймали на подлой краже. — А, вот ты где. Давай, дружок, тебя ждут в Малом зале аудиенций.

— Что там? — спрашиваю, доставая колпак, который был припрятан за пазухой.

— Король на переговорах с Советом. Тордю опять куда-то исчез, остальные шуты либо пьяны, либо разбежались, как клопы. Давай-давай, не отлынивай, ты нужен. Развлечёшь, пока они дела не закончат.

Я киваю. Ничего нового. Моё ремесло — быть подпоркой для усталых королевских скул, чтобы те не свело от скуки. Пойду в сторону Малого зала через улицу. Проходы пустынны, только где-то вдалеке эхо разносит шаги. Сворачиваю во двор — и замираю.

Внутренний дворик залит неярким утренним солнцем. Дорожка посыпана свежим мелким гравием. И на этой дорожке — они. Элоиза и герцог Камиль де ла Рош. Он идёт слева, сложив руки за спиной — такой прямой, высокий, что кажется, будто его выточили из векового дуба. Что-то говорит, наклоняя голову к ней, и я вижу, как его губы шевелятся. Рассказывает о чем-то. Готов поспорить, опять о войне, о мечах и драконьей стали.

Она идёт рядом. Скромно опустив взгляд. Смотрит на дорожку, на камни, на свои туфли, на траву и цветы — куда угодно, только не на него. Улыбается. Той самой улыбкой, которая ничего не значит. Вежливой, пустой, придворной. Кивает в такт его словам, сильно сомневаюсь, что беседа ей по вкусу.

И вдруг — поднимает глаза. Прямо на меня. Наши взгляды встречаются. Я даже не успеваю отвернуться или поклониться. Стою как дурак, в черно-красном ми-парти, и в упор смотрю на неё… Будь я королевским стратегом, потратил бы все свое время на разгадку тайн ее взгляда. Что он скрывает? Мне чудится, или её глаза красные? Отчётливо вижу припухшие веки, лёгкую красноту. Неужели она плакала этой ночью? После письма «милому другу» или до того? А может, вовсе не плакала, просто плохо спала, как и я.

Пытаюсь разглядеть в её взгляде целый мир. Потому что по-другому прикоснуться к её миру мне почти невозможно. Только так — украдкой, на расстоянии, через камни двора и сословные стены. Камиль замечает, что она отвлеклась, оборачивается. Видит меня. Хмурится, но тут же берёт себя в руки — вежливый кивок, не больше. Подаёт ей руку: впереди высокая ступенька, ведущая к крыльцу. Она опирается на его ладонь, чтобы перешагнуть, чуть придерживая свое бордовое платье.

Это прикосновение — её пальцы на его ладони — обжигает меня изнутри. Словно кто-то приложил раскалённое клеймо прямо под рёбра. Он может просто так, на людях, подать ей руку. Не могу отвести взгляда. Элиоза, видимо, смущается от моей откровенной наглости, и отворачивается в сторону. Но через мгновение возвращается. Снова встречается со мной взглядом. И в этом взгляде — что-то похожее на вопрос. Или на стыд. Я, увы, не понимаю, а додумывать не хочу.

Что ж, пора опомниться. В конце концов, я имею дело с принцессой, а не с кухаркой или прачкой. Подхожу достаточно близко, но так, чтобы не нарушить границ. Останавливаюсь. И делаю реверанс. Как и подобает, ужасно вычурный, чудаковатый. Такой, что колпак с бубенцами норовит соскользнуть с головы. Помню, в одном из её старых писем она жаловалась: «Если замок можно сравнить с океаном, в котором каждый день меняется течение, в котором живут самые невозможные обитатели, то титул, пожалуй, можно сравнить с левиафаном — с могучим существом, что разрушает всё, причём не только тебя самого, но и всех окружающих. Люди перестают видеть во мне человека. Они видят корону, перед которой нужно пресмыкаться. И со временем я перестала верить даже искренней улыбке — кажется, что за ней непременно спрятана корысть, желание достичь какой-нибудь гадкой цели. Титул очень бьёт по сердцу. Как и всё, что идёт с ним рядом».

Она не любит реверансы. Никогда не любила. И я со щедростью дарю самый пышный поклон из возможных при каждой встрече. Колпак шлёпается на землю со звоном. Я замираю, смотрю на неё снизу вверх с лукавой ухмылкой.

Элоиза смущённо улыбается в ответ.

На душе становится легче. Даже если с герцогом ей так плохо, как мне кажется, пусть хотя бы улыбка от дурашливого балагура заставит её чуть-чуть согреться. А если с Камилем всё ладно и складно, если её переживания были напрасны и торопливы, что ж — тогда её ответная улыбка станет подарком для меня самого.

* * *