Страница 15 из 40
— И все шуты в этом замке такие? — спрашивает она, и в голосе звучит неподдельное уважение. — Такие образованные? В усадьбе, где я служила, шуты только дурнину валяли, и больше ничего.
Я усмехаюсь.
— Увы, нет. Не все.
И замолкаю. Потому что не хочу говорить, сколько среди шутов тех, кто считал острого на язык Рюзе чудаком, а грамоту — лишней обузой. И тех, кто выбрал быть просто посмешищем, без глубины мысли. Увидел бы ты, старина, да хотя бы мальца Тордю, закатил бы глаза до макушки. Жаль, что тебя больше… Что ж.
Мы подходим к двери кабинета. Дубовая, с бронзовой ручкой, на которую я кладу ладонь, останавливая прачку от визита.
— А вот сюда, — говорю, кивая на дверь, — вход тебе заказан навсегда. Это кабинет принцессы Элоизы. Приходят учителя, писари, бывает, что и сама она здесь занимается. Ни слугам, ни шутам, никому, кроме особо приближённых, хода нет.
— А зачем она учится? Я думала, принцессы вышивают, рисуют и, ну, танцуют там, наслаждаются жизнью.
— Да разве есть разница между шутом и принцессой? Наше ремесло в равной мере предполагает владение речью и грамотой. Разница лишь в объеме да в содержании книг.
Камелия кивает, не спрашивая больше. А я краем глаза замечаю движение в глубине кабинета — там, у дальнего стеллажа, кто-то есть. Я поворачиваю голову. Элоиза… Она стоит спиной к двери, разбирает какие-то бумаги на полке, что-то ищет. В сером утреннем платье, волосы не убраны, падают на спину тяжёлой чёрной волной. Она так поглощена своим занятием, что не замечает нас. Или делает вид, что не замечает.
Я задерживаю взгляд, и внутри поднимается что-то тёплое и горькое одновременно. И вдруг — как удар под дых — приходит воспоминание. Такое яркое, словно я всё ещё там, в прошлом, и никуда не делся.
* * *
Помню, как впервые переступил порог замка. Меня привёз тот самый всадник с чёрными усами — имени его я так и не узнал. После деревенской жизни первым делом меня разочаровал запах стен. А вторым — всё остальное. Меня отвели в комнатушку под самой крышей, где ютилась прислуга, велели ждать. Я ждал, когда позовут, когда начнут учить, когда кто-нибудь объяснит, что делать с руками, ещё помнящими столярный инструмент, и с детским сердцем, которое никак не унималось.
Первые дни слились в один тоскливый ком. Я боялся всего — громких голосов, лязга посуды, шагов за дверью. И единственное, что заставляло меня выходить из оцепенения, были глаза. Те самые — огромные, голубые, с чёрными ресницами.
Элоиза была такой же, как я, — ребёнком. Она появлялась в коридорах с камеристкой, гораздо реже — одна, если удавалось сбежать от надзирательниц. И когда наши взгляды встречались, она улыбалась. Сначала робко, потом шире. А однажды подмигнула и скорчила рожицу — высунула язык, свела глаза к переносице. Я не сдержался: сложил ладони у носа в длинный хоботок, да так залихватски засмеялся, что бубенцы на новеньком колпаке плясали. Встречаясь в разных концах коридора, два чудака в каменном замке перебрасывались общим наивным секретом, выкручивая рожицы чуднее предыдущих. Казалось, так будет всегда. Но увы.
Миэль увидела меня в тот день, когда мы с Элоизой вновь строили рожицы около входа в малый трапезный зал. Она оттащила меня в пустую кладовку через служебный проход, прикрыла дверь и заговорила шёпотом, но каждое сказанное тогда слово врезалось в память намертво:
— Ты что творишь, дурень? Ты разве не в курсе, кто эта девочка? Принцесса Элоиза, дочь его Высочества. Ты здесь больше не мальчик. Ты — шут. Давай, завязывай с ребячеством! Твоя жизнь — в руках серьезных людей, никогда об этом не забывай… Вот на пиру делай что хочешь, а в коридорах — молчок. Ей скоро тринадцать, еще немного и о замужестве будет думать, а не с деревенской детворой рожи корчить. Ее обучают манерам, а ты вынуждаешь на дерзость. Лефу, ты же хороший мальчик. Но даже таких хороших… — в её глазах блеснул страх. — Могут выпороть в конюшне, чтобы никто сторонний не слышал, до полусмерти. Запереть на неделю в темнице, лишить еды. Ты здесь никто. Не забывай.
Я не забыл.
И при следующей нашей встрече у лестницы она скорчила мне ту самую рожицу. А я стиснул зубы так, что заныли скулы, отвёл взгляд, поклонился по всем правилам и ушёл, не обернувшись. Помню, как она нахмурилась. Как удивилась. Как, должно быть, обиделась. Мне было так стыдно! Ведь я предал её. Не ответил. Сломал ту единственную нить, что связывала нас с тех пор, как она упала с дерева. Сломал механизм, что заставлял её улыбаться.
Прошло уже столько лет. Она выросла. Я вырос. Она стала невестой герцога, а я так и остался глупым дураком. Ее взгляд изменился, в нем больше нет той детской открытости. И чем ближе я узнавал ее в письмах, тем сложнее мне понимать ее взгляды. Может, она забыла того мальчика из леса. Или перестала узнавать его во мне. А может, помнит и ненавидит за то, что я однажды перестал отвечать, забрав последнее беззаботное ребячество из взрослой сложной жизни принцессы. Не знаю. И, наверное, никогда не узнаю.
* * *
— Лефу? — Камелия дотрагивается до моего рукава. — Ты, кажется, задумался.
— Прости, — я трясу головой, отгоняя видения. — Представил удивительную на приключения жизнь прачки. Пойдем-ка дальше.
Мы выходим в боковой коридор, где пахнет старым деревом. Здесь тихо, только где-то далеко перекликаются слуги. Камелия идёт рядом, уже не робеет, даже позволяет себе иногда идти вровень, изредка касаясь плечом моего плеча.
— Знаешь, — начинаю я, сам не зная зачем, — иногда я думаю о том, что люди похожи на птиц. Одни вьют гнёзда в тёплых краях, другие — крадут уже готовые гнезда, а третьи — готовы с радостью жить там, где придётся. Но есть такие, что пытаются свить гнездо из сосулек…
— Из чего? — Она поднимает брови.
— Из сосулек. Лёд, снег, холод. Кажется, что блестит красиво, переливается. А присмотришься — хрупко. Тепла не выдержит. Всё равно растает, и гнездо рухнет. И пташка останется ни с чем. Глупая пташка. Лучше бы выбрала хворост.
Я останавливаюсь, глядя в узкое окно, за которым — серое утро и далёкий лес. Слова мелодично вырываются сами собой, негромко:
Глупая птица, малая птаха.
Что же ты вьёшься над пропастью мрака?
Блеск и сосульки — плохая основа.
Гнездо твоё рухнет, будь же готова.
Взяла бы хворост, солому да глину,
Сделала б дом, чтобы не сдуло в пучину.
Но глупость твоя затмевает глаза,
Сосульки растают, поверить пора.
Я замолкаю. Камелия смотрит на меня, округлив глаза.
— Это ты сейчас пропел… про что? — растерянно спрашивает она.