Песня простака

— Встань, говорю, и покажи девушке замок! Она новенькая, ей нужна помощь, понимаешь? А ты такой симпатичный, ой, то есть, такой вежливый, — каждое слово — как удар в бубен. — Или мне самой тебя за дверь выставить, а?

Я вздыхаю. Спорить с Миэль, когда она в таком настроении, — всё равно что пытаться переплыть реку в кожаном мешке. Наспех доедаю яйца, вытираю рот тыльной стороной ладони и беру колпак.

— Пойдем, — говорю Камелии, кивая в сторону двери. — Только предупрежу, я, бывает, говорю много и не всегда к месту. Если что не так — не обижайся, я не со зла.

Она улыбается. Улыбка у неё открытая, с ямочками на щеках, впрочем, вполне приятная.

Мы выходим в коридор. Здесь прохладно, пахнет сырым камнем и дымом от факелов, которые ещё не загасили после ночной смены. Иду медленно, она — чуть позади.

— Говоришь, раньше тоже жила в большом доме? — спрашиваю я, чтобы нарушить молчание.

— Да, с детства, — отвечает она. — Родители пристроили в служение в двенадцать лет. Сперва в одной усадьбе, потом перевели сюда, в прачечную. Говорят, здесь побольше работы, но и кормят лучше, на короля можно посмотреть.

— Ага, можно… Прачечная, — киваю. — Тяжёлое дело.

— Привычное, — она пожимает плечами. — Мне даже нравится.

Я пробую шутить — о том, что в прачечной, наверное, самый чистый народ во всём замке, и если случится пожар, спасать в первую очередь надо именно прачку, потому что без чистого белья даже король не король. Она смеётся и теребит прядь волос, выбившуюся из-под чепца. От неё пахнет лавандой — тем настоем, которым стирают бельё, чтобы придать ему свежесть. Запах приятный, но как переборщат, я всю ночь чихаю.

С девушками здесь мне всегда легко. Странно, но всё же. Я говорю им какую-нибудь колкость, они смеются, и между нами будто возникает тонкая связь, похожая на тайну. Только ирония в том, что шут свои колкости раздает всем подряд. И никакой особенной тайны за ними нет и быть не может. Девушки упорно пытаются это оспаривать.

Мы идём по служебным коридорам, где низкие своды, ступени, стёртые сотнями ног, потом я сворачиваю в парадную галерею. Здесь выше потолки, на стенах гобелены с охотничьими сценами, в нишах — рыцарские доспехи, начищенные до тусклого блеска. Камелия оглядывается, открывает рот.

— Сюда почти никто из прислуги пройти не может, — замечаю я. — Так что попробуй запомнить. Или насладиться. Прачки тут не появляются.

— А ты появляешься? — спрашивает она, поднимая глаза. В карих зрачках пляшут отблески факелов.

— А шуты — как сорняки, Камелия, — усмехаюсь я. — Распространяемся повсюду.

Она смеётся. Я веду её дальше, рассказываю о залах. А в этом деле я хорош. Мой голос, натренированный на песнях и балладах, сам находит нужные ноты, слова текут легко, без запинки. Вот этот зал, говорю я, называется Малой аудиенцией, здесь король принимает послов, которые не заслужили Большого приёма. Вон та дверь ведёт в оружейную, но заточенные мечи не каждому по зубам, и лучше лишний раз не заходить. А здесь, — я останавливаюсь у арки, — здесь когда-то стоял стол, за которым маркиз де Монфор напился до такого состояния, что попытался объясниться в любви псу с гобелена. Бедная его маркиза…

Камелия слушает, открыв рот. Потом тихо, почти шёпотом, говорит:

— А я думала, ты все время только кривояться будешь.

— То есть? — не понимаю я.

— Ну, — она смущается, теребит волосы, — я раньше считала, что шуты — они для того, чтобы посмешить, и больше ничего не делать. А вы… ты очень интересно рассказываешь. И чувствуется, что ты умный. Даже начитанный, будто книги читал.

Я замираю. Умный? Меня называют по-разному: безумцем, балагуром, дураком, иногда, за глаза, хитрым подлецом. Но умным — впервые. Во всяком случае, в лицо. Внутри возникает странное чувство, то ли радость, то ли тревога.

— Спасибо, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но это лесть.

— Ничуть, — она качает головой, и прядь снова падает на лоб. — Я говорю правду.

Мы идём дальше. Я сворачиваю в следующий коридор — он ведёт к библиотеке и кабинетам. Здесь уже не так светло, узкие стрельчатые окна выходят во внутренний двор, и солнце едва пробивается сквозь мутное стекло.

— А это что за дверь? — спрашивает Камелия, кивая на высокую дубовую створку с резьбой.

— Библиотека, — отвечаю я. — Но этот вход не для всех. Есть служебный, с другой стороны. И особое время, когда прислуге позволяют брать книги.

— Позволяют? — она поднимает брови. — А сами-то вы… ты умеешь читать?

— Да, — говорю я коротко, потому что не хочется вдаваться в подробности.

Я останавливаюсь. Смотрю на неё.

— Ты не умеешь читать? — уточняю я, хотя ответ уже понятен.

— Нет, — она не опускает взгляд, не стыдится. — Мне не зачем было учиться, зачем? В прачечном деле грамота ни к чему. Мать моя не умела, отец едва-едва своё имя выводил. Да и мне как-то больше нравится, когда кто-нибудь рассказывает балладу или песню поёт. Там и голос, и душа чувствуются, а не просто буквы на пергаменте.

— В библиотеке, — говорю я медленно, — есть книги, которые сами по себе не поют. Но если их прочесть — зазвучат. У нас в замке есть слуги, которые умеют читать. Можешь к ним обратиться, если захочешь.

— А… к тебе? — она поднимает на меня глаза, и я вижу в них такую открытость, что становится не по себе.

— Ко мне? Ну да, тоже, — говорю я после паузы. — По-видимому.

— А как ты научился? — спрашивает она, и мы идём дальше, минуя библиотеку.

— Долгая история, — отвечаю я. — Может, в другой раз.

Но она смотрит с таким терпеливым ожиданием, что я понимаю: не отстанет. Вздыхаю, поправляю колпак под мышкой.

— Ладно… Когда я только приехал в замок, у меня был наставник. Рюзе. Он смотрел на мир куда шире, чем большинство балагуров. Он научил меня не только кривляться, песни петь, на руках ходить. Рюзе говорил: истинный мастер без конца шлифует свой талант. А чтобы шлифовать, одной практики мало. Нужно знать работу других мастеров, изучать их труды, чтобы самому миновать ошибки и быстрее достичь совершенства. А как узнать о других, если из замка не выйти? Через книги. Рюзе научил, что даже шут должен уметь читать. И писать — чтобы оставить наследие другим.

— Наследие? — она хмурится, не понимая.

— Ну, записки свои. Слова. Песенки. Чтобы кто-то потом прочёл и, может быть, нашёл в них что-то для себя. Чему-то научился, что-то почувствовал.