Песня простака

Куплет второй

Что ж, песня не кончается, даже если певец мечтает притвориться мёртвым. А я, бывает, мечтаю. Особенно по утрам, когда голова тяжелее колпака, а колпак тяжелее всей моей шутовской мудрости. Или когда считаешь всё происходящее вокруг бессмысленным, а на деле оказывается, ты выбрал единственный верный ход. Вот такой бестолковый местами. Не у всех в жизни всё должно идти по маслу, верно?

Раз уж я затянул второй куплет, не откажу в личном удовольствии его допеть.

Ранним утром на кухне еще не так жарко, как в предобеденные часы, но Миэль уже вовсю хлопочет у котла. Я сижу за угловым столом, подперев щеку кулаком, и смотрю на тарелку. Яйца, взбитые со щедрой ложкой сливочного масла и сливками, источают запах, от которого томно потянуло бы под ложечкой, если бы не зудящие мысли в голове. Ковыряю вилкой, но есть не хочется.

— Ты чего, Лефу, уснул там над тарелкой, что ли? — Миэль подходит сзади, шлёпает меня мокрым полотенцем по плечу. — Ешь давай. Тебе силы нужны.

— Силы, — бормочу я, отправляя крошечный кусочек в рот. — Я и так знаешь как силен? Для чего мне больше сил?

— Для жизни, родной, для жизни.

Она садится напротив, положив на стол тяжёлые красные руки. Я поднимаю взгляд — она смотрит не так, как обычно. В её глазах привычная добрая строгость отошла на задний план, выставляя вперед нечто новое. Она волнуется или хочет начать очередную нравоучительную беседу? Миэль теребит край передника, молчит, потом вздыхает.

— Лефу… — начинает она и замолкает. Потом снова: — Ты парень очень славный, хоть и в дурака валяешь иногда. Сколько тебе уже? Я что-то совсем со счета сбилась.

— Да с утра было двадцать, а сейчас — без понятия, — добавляю, жуя без удовольствия.

— Ну вот, двадцать, — кивает она. — Взрослый мужчина, хорош собой, голова на плечах… Скажи, какие у тебя планы на жизнь?

Я фыркаю. Даже не сдерживаюсь. Планы на жизнь — забавное выражение для человека, чья жизнь отдана на служение колокольчикам на колпаке.

— Самые что ни на есть серьезные, Миэль. Сегодня вот буду весь день притворяться, что мне не жмет жабо. Какие еще у меня могут быть планы?

— Ну, — она наклоняется ближе, понижая голос, хотя на кухне, кроме нас, только поварята возятся с кастрюлями у дальнего очага, — ты ж не только балагурить горазд. Никто не запрещает тебе… ну, семью завести, что ли. Влюбиться, жениться, детей завести.

Я смотрю на неё так, словно она предложила мне завтра же оседлать дракона и улететь на облака.

— Жениться? Миэль, ты в своём уме? На ком? На маркизе де Монфор? Боюсь, ее супруг в оранжевом камзоле будет неуместно смотреться на нашей свадьбе. Или думаешь, шанс еще есть?

— Не на маркизе, балда ты этакий, — она вновь шлепает меня полотенцем по плечу. — А на девушке какой. Вон сколько прислуги в замке. Девчонки на тебя поглядывают, я ж вижу.

— Поглядывают, — соглашаюсь я, ибо это правда. Мне думается, есть у некоторых девиц такая склонность — ошибочно влюбляться в тех, кто заставит их разочек от души рассмеяться. — И что мне с того?

— А то, что ты хороший парень, Лефу, — говорит Миэль, и голос её становится мягче, почти материнским. — Смышлёный. Рукастый. Точишь мне ножи лучше любого мастера. Любую поломку починишь. И лицом не урод, и язык вон какой острый. Мог бы… мог бы себе устроить жизнь семейную. А всё в этих своих прибаутках и песнях витаешь.

— Миэль, — говорю я, отодвигая тарелку, — ты, прости, будешь мне кого-то сватать? Прямо сейчас, за завтраком, пока я доедаю яйца?

Она краснеет — моя дорогая кухарка, которая может заставить плакать самого здоровенного конюха, краснеет, как девица.

— А хотя бы и так! — она поднимает полотенце, замахивается, но не бьёт. — Чем я не права, скажи? Ты что, вечно собираешься сидеть и рожи корчить? Нет, ты ответь мне, — она уже не спрашивает, она требует. — Тебе из наших может кто-нибудь приглянулся?

— Да не заигрываю я ни с кем, — вздыхаю я, возвращаясь к яйцам. Те уже остыли, совершенно потеряв свой вкус.

— Я и не говорю, что заигрываешь. Ты, родной, вообще с девками как с камнями обходишься. Вежливый, забавный — и всё. Дальше слов никогда не заходит. Я ж вижу.

— А должно заходить?

Она смотрит на меня долго, с прищуром, и я чувствую себя нашкодившим мальчишкой. Потом отводит взгляд, качает головой.

— Могло бы, Лефу. Могло бы заходить и дальше.

Скрипит дверь. На кухню, щурясь от полумрака после яркого утреннего двора, входит девушка. Я вижу её не сразу — сначала только силуэт в светлом платье, потом, когда глаза привыкают, различаю светлые волосы, уложенные под чепец, и карие глаза, очень живые, очень добрые. У неё тонкий, чуть вздёрнутый нос и под стать носу тонкие губы. Останавливается у порога, оглядывается, ищет кого-то взглядом.

Миэль вскакивает, мгновенно преображаясь из заботливой наседки в распорядительную хозяйку.

— Ой, а вот и маленькая наша! — Она идёт к девушке, берёт её за руки, рассматривает. — Как звать-то?

— Теперь Камелия, — голос тихий, но мелодичный. — Меня перевели из усадьбы… А можно говорить какой? Или тоже нельзя? Простите. В прачечную. Мне сказали явиться на кухню, чтобы отсюда замок осмотреть. Сказали, главная кухарка в этом поможет.

— К главной, стало быть, ко мне, — Миэль кивает довольно. — Миленькая, вижу, девочка. Не то что некоторые, — она кидает быстрый взгляд в мою сторону, и я понимаю, что сейчас начнётся.

— Лефу! — зовёт она. — Бросай трапезу, вставай давай.

Я поднимаюсь неспеша, отодвигаю скамью. Девушка смотрит на меня — и я вижу в её глазах любопытство, смешанное с лёгким испугом. Видимо, колпак, который я держу в руке, уже представил меня сполна.

— Вот, знакомься, — Миэль подталкивает меня вперёд, — наш шут, паяц, гаер и скоморох. Лефу. Очень талантливый юноша!

— Уже наслышана… Приятно познакомиться, — тихо говорит Камелия и почему-то краснеет.

— Он у нас парень бывалый, весь замок знает как свои пять пальцев, — продолжает Миэль, не обращая внимания на моё удивленное выражение лица. — С ним можно и по всему замку пройтись, потом у тебя такой возможности не будет. Покажет тебе, где что. А то заблудишься ещё в первый же день, не дай Бог.

Я смотрю на Миэль с поднятыми бровями. Она хочет сказать, что вот прямо сейчас я должен бросить завтрак и взять под крыло новенькую прачку, чтобы таскать её по коридорам?

— Миэль, — говорю я тихо, чтобы девушка не слышала, — твои намёки не такие стройные, как ты думаешь.

Она хмурится, замахивается полотенцем.