Страница 27 из 67
— Давай, рассказывай.
— Я до сих пор оплачиваю его телефон, чтобы можно было звонить и слышать его голос. И оставляю сообщения. Знаю, звучит немного безумно, но так я чувствую его ближе.
Я прижимаю ее крепче, жалея, что не могу вернуть ей семью, и целую в макушку.
— Это не глупо. И ты не звучишь сумасшедшей. Ты с мамой тоже разговариваешь?
— Иногда, но не так, как с папой. Я была слишком маленькой, когда она умерла. Не успела узнать ее взрослой, как папу. Мы с ним много разговаривали. Он был моим лучшим другом, кроме Руби.
— Он тебе отвечает?
— В душе — да. Иногда даже посылает знаки.
Она поднимает на меня взгляд.
— Помнишь тот провал? До того как ты пришел, я уже собиралась бросить «Скажи “ДА”». Я попросила его подать знак — стоит ли продолжать.
Мы сворачиваем к ее дому.
— И тут ты постучал в дверь и сказал, чтобы я не сдавалась.
— Ты думаешь, это твой отец меня послал? А не то, что я просто вернул кошелек, который ты уронила в парке?
Она пожимает плечами.
— Думаю, послал. Но если ты так не считаешь — ничего страшного. Я знаю только одно: ты поселился у меня в голове, Райан Флетчер, и я не могу перестать о тебе думать.
Хочется ухватиться за эти слова и поверить им, но, скорее всего, это просто алкоголь.
— Может, потому что мы каждый день вместе работаем.
— Нет.
Она качает головой.
— Я почти каждый день работаю с Руби, но она не крутится у меня в голове. Сегодня разговаривала с ней и поняла, что даже не позвонила папе утром, хотя ужасно нервничала перед встречей с Арджуном. Обычно я с ним делюсь всем важным. А сегодня говорила с тобой. И ты меня успокоил.
Мы поворачиваем на ее улицу.
— Даже Руби не помагает так, как разговор с папой.
— Я рад, что помог, но не хочу занимать место твоего отца, солнышко.
Мои мысли о тебе точно не отцовские.
Она уютно прижимается ко мне, и, черт, с ней так хорошо.
— Никто не займет его место. И потом, есть еще поцелуй. А мои мысли об этом точно не про папу и дочку. Не знаю, где ты научился так целоваться, но я не могу перестать об этом думать.
Это совсем не помогает держать дистанцию.
— Правда?
— Да, сэр. Твои поцелуи горячее, чем барбекю Бетти Джин у нас дома. А оно там огненное. Я клянусь, думаю о том, как тебя поцеловать, раз двенадцать в день. Да что там — каждый час.
Мы поднимаемся по ступенькам к ее крыльцу.
— А еще у меня в голове такие грязные мысли о тебе. Я представляю твое лицо… и не только. Мне, наверное, должно быть стыдно.
Она что, специально рвет мое самообладание по кусочкам?
— Вот меня понесло, как дурочку. Я лишнего не сказала?
Она смотрит на меня снизу вверх — невинно и одновременно соблазнительно. В ее ореховых глазах столько желания, что внутри у меня что-то щелкает.
— К черту.
Я обхватываю ее и впечатываюсь губами в ее губы так, как хотел весь вечер. Говорю себе идти медленно, чтобы не ошеломить ее, но она отвечает так же жадно, как и я. Я теряюсь в ней. Ее губы кажутся до боли знакомыми. Я наслаждаюсь их сладостью и тем, как ее ладони ложатся мне на грудь, как она приподнимается на носки, тянется ближе.
Вот так, солнышко. Бери, что хочешь.
Я запускаю руку в ее волосы, вдыхая запах клубники, обхватываю у затылка и углубляю поцелуй. Она стонет, и мое тело вспыхивает от этого звука, который всю неделю преследовал меня в мыслях. Никогда еще поцелуй не заводил меня так сильно. Я сжимаю ее ягодицы, притягивая к себе, чтобы она почувствовала, что со мной творит. Ее тихие стоны только раззадоривают. Я сильнее сжимаю ее волосы, целую более жадно, почти собственнически. Она издает звук между всхлипом и стоном, и я нехотя отстраняюсь.
— Слишком сильно?
— Нет.
Она тянет меня обратно.
Мы целуемся, как голодные звери, цепляясь друг за друга, будто другого шанса не будет. Я давно не чувствовал такой первобытной страсти и уже почти забыл, что она вообще во мне есть. Хочется зайти внутрь, раздеть ее, изучить каждую линию. Дать ей то, чего никто не смог. Показать, что фейерверки возможны и без вечной любви.
Но эта мысль сразу возвращает к главному: для нее все — про любовь, а я на другом полюсе. К тому же она пьяна. И я уважаю ее слишком, чтобы делать то, о чем она потом пожалеет.
Я замедляюсь, целую мягче, наслаждаясь каждым касанием губ, каждым ее звуком. Когда отстраняюсь, она шепчет:
— Еще.
Я, наверное, за это точно попаду в ад, но не могу устоять. Еще один медленный, тягучий поцелуй. Оторваться от нее мучительно, но я должен.
Я медленно отстраняюсь, касаясь ее губ.
— Мне пора, солнышко.
— О… Ты не хочешь зайти?
В ее голосе — разочарование. Или даже боль.
— Хочу больше всего на свете. Но ты выпила слишком много «Похотливых ящериц», и у нас отличная дружба. Я не хочу все испортить тем, о чем ты пожалеешь, когда протрезвеешь.
Она хмурится, проводит ладонями по моей груди.
— Почему ты такой правильный?
— Потому что если я дам волю себе и ты проснешься утром с вопросом, что вообще было, ты, скорее всего, сбежишь обратно в Джорджию. И бедный Арджун так и не получит свое идеальное парижское предложение.
Она смеется.
— Я не пожалею.
— Давай не проверять.
Я смотрю на нее серьезно.
— Я максимум для легких отношений. А ты — про навсегда. Но если тебе это важно — ты не одна думала о том поцелуе.
Я целую ее в лоб.
— Иди домой, закройся и выпей воды перед сном. Увидимся в субботу.
Глава 12
Дестини
— Ты вчера меня просто бросила. Почему не ответила? Я умираю от любопытства, что там у тебя было на встрече, — тараторит Руби слишком громко для моей раскалывающейся головы, влетая в грумерскую утром в пятницу и пугая милого пуделя, которого я стригу.
Звук отдается у меня в висках. Я стону и шепчу:
— Тсс, Барли.
— Выглядишь ужасно, — говорит Руби. — Ты заболела?
— Нет. Выпила вчера два бокала вина и проснулась с ощущением, будто мне голову избили.
Она смеется.
— Поздравляю.
— С похмельем?
— Нет, с клиентом!
— Тсс. Откуда ты знаешь?
Она невозмутимо отвечает:
— Каждый раз, когда ты идешь праздновать, забываешь, что тебе много не надо, и утром выглядишь вот так. Помнишь, как ты сюда переехала?
— Не напоминай.