Немолодая для дракона

Глава 55

Я прижималась лбом к холодному дереву стены, будто пытаясь вдавить в него не только себя, но и весь этот ужас – ужас собственных мыслей, которые, как змеи, извивались внутри.

Вышвырнуть её. На улицу. С ребёнком. Пусть мёрзнет, как мёрзла я. Пусть знает, что такое быть никому не нужной…

Я сжала зубы. В горле стоял вкус железа – я прикусила язык, чтобы не вырвалось вслух.

Но ребёнок-то ни в чём не виноват…

Эта мысль ударила, как пощёчина. Я отшатнулась от неё – не от ребёнка, а от собственной жестокости.

А потом… потом пришла другая мысль. Тихая, упрямая: а вдруг это и правда спасение?

Я сжала зубы так, что заскрипели. От стыда. От отвращения к себе.

Но ребёнок-то ни в чём не виноват…

И в этом – вся боль. В том, что даже в своей злобе я не могла переступить через невинность. В том, что где-то глубоко, под слоями обиды и страха, я всё ещё верила: может, этот ребёнок – свет. Может, он вытащит Ассандра из тьмы, куда я не сумела пробраться. В те уголки души, куда меня не пустили? Может, он подарит ему то, что я не могла – новое начало без призраков и боли.

Ассандр… Он стоял там, в кабинете, как скала. Не смягчился. Не обнял. Но и не выгнал. Он принял. Как мужчина чести. Как отец. И в этом была его сила. И моя боль.

Потому что я понимала: он поступает правильно. Даже если это рвёт мне сердце на части.

Доктора ушли. Тишина в кабинете стала плотной, почти осязаемой. Я уже собиралась отойти от щели, спрятаться в своей комнате, где никто не увидит, как я плачу от собственного бессилия, – как вдруг раздался её голос.

– Не уходи, Ассандр… – прошептала леди Эштон. – Я хочу поговорить с тобой.

Я замерла и прислушалась.

– Я люблю тебя, Ассандр. Всегда любила. Да, я… я притворялась с Реджинальдом. Хотела, чтобы ты взглянул на меня. Хоть раз. Чтобы ты перестал дышать только воспоминаниями об Эмме. Я хотела… вызвать ревность. Безумную, больную ревность. Пусть бы ты кричал, бил посуду, хватал меня за горло – лишь бы ты жил. А не сидел в этом кресле, как мумия, держа куклу вместо дочери.

Её голос дрожал. Не от лжи. От отчаяния.

– Почему ты не скорбела? – наконец спросил он. Холодно. Но не без интереса.

– Я скорбела! – вырвалось у неё. – Только по-другому. Я выбрала жизнь. Потому что если бы я умерла вместе с тобой – кто бы остался? Кто бы помнил Эмму живой, а не только мёртвой? Кто бы помнил, как она смеялась, как бегала по саду, как злилась, когда ты не давал ей лакомства перед обедом, чтобы она не испортила аппетит? Я не могла позволить скорби съесть меня целиком. Потому что тогда… тогда нашей Эммы совсем не останется. Ни в ком. Ни в чём.

Она сделала паузу. Голос стал тише, почти молитвенным:

– Тот раз… когда мы были близки… Недавно… Тот единственный раз… когда я забеременела… Это была пародия. Жалкая тень того, что было между нами когда-то. Но я не могла не попытаться. Я видела, как ты умираешь. Каждый день. Каждый час. И я не вынесла. Я люблю тебя. И я сделаю всё, чтобы ты простил меня. Даже если мне придётся ползать на коленях до конца своих дней.

Тишина.

Я не дышала. Сердце стучало где-то в горле, в том самом месте, где ещё недавно сжимались пальцы Реджинальда.

И тогда заговорил он. Его голос дрожал – не от слабости, а от сдерживаемой ярости. По его шее, под воротником рубашки, побежала волна чешуи, как рябь по воде. Он втянул носом воздух – не как человек, а как зверь, чующий ложь.

– Ах, бедняжка! Может, хватит рассказывать, как ты полгода жила здесь, как тень. Как гостья в собственном доме. Я помню. Я прекрасно помню, как ты смеялась над моей болью. Называла её «надоевшим трауром». Ты ушла с моим врагом под руку и не сказала ни слова, когда он издевался надо несчастной женой. Ты не скорбела – ты отвергла. И теперь приходишь с ребёнком, как с козырем. Как с аргументом.

Его голос был не гневным. Он был… уставшим. Уставшим от боли, от предательства, от необходимости снова выбирать между долгом и чувством.

– Иди в свою комнату, – устало и небрежно сказал он. – Сиди там. Пока не родишь. Пока я не решу, что с тобой делать дальше.

– Ну конечно, – прошептала леди Эштон с горечью. – У тебя новая женщина. И ей явно будет неприятно смотреть, как твоя законная жена, которая носит твоего законного наследника, разгуливает по твоему дому.

Воздух в кабинете, казалось, вспыхнул.

Я почувствовала это даже сквозь стену – как вспыхнула чешуя на его руке, как сжался кулак, как в глазах вспыхнул драконий огонь.

– Не смей говорить о ней в таком тоне, – произнёс он. Тихо. Опасно. Каждое слово – как удар когтя по стеклу. – Запомни. Ты – гостья в этом доме. Ты – чужая. А она… она – мой свет. Она – правда. Она – единственная, кто не лгал мне. Ни разу. Ни в чём. Эта женщина в сотни раз лучше тебя. В сотни раз!

– Ты что? – прошептала леди Эштон. Голос её дрогнул от настоящего, леденящего ужаса. – Влюбился в неё?

Он не ответил.

Но в этой тишине – в этом молчании, полном всего, что нельзя сказать вслух, – был ответ.

Я отшатнулась от стены, как будто меня ударили. Сердце застучало так, что я испугалась. В ушах звенело. В глазах стояли слёзы – не от радости, не от страха. От боли. От того, что я услышала то, чего не должна была слышать.

Он не сказал «да». Но он и не сказал «нет».

А в этом – вся надежда. И весь ужас.

Потому что любовь в этом доме – не спасение.

Она – испытание.

Я не знала, выдержу ли я его.

И если я провалюсь… я не просто уйду. Я сгорю. Как сгорел мой голос. Как сгорела моя прежняя жизнь.

Глава 56