Немолодая для дракона

Эпилог

Иногда я всё ещё просыпаюсь ночью от хрипа в горле – не от боли, а от привычки. От памяти тела, которое помнит, как быть сосудом для чужой скорби. Но теперь, когда я открываю глаза, рядом – тёплый бок Ассандра, его рука, обвившая меня, как щит, и тихое, ровное дыхание, говорящее: «Ты в безопасности. Ты дома».

Мы поженились тихо. Без балов, без гостей, без фальшивых улыбок. Только мы вдвоём, Амбросс – в роли свидетеля и священника (он утверждает, что в молодости прошёл курс «Как венчать по-настоящему, даже если вы дворецкий»), и старый дуб в саду, под которым когда-то была построена Пещера Улиток.

Сразу после церемонии я поехала к Джоан. Привезла ей корзину с фруктами, шерстяной плед и письмо от Амбросса, в котором он выспрашивал рецепт ее фирменного пирога, который я так расхваливала.

Джоан расплакалась. А потом засмеялась – впервые за годы по-настоящему.

С тех пор она бывает у нас каждую неделю. Иногда – чаще. Готовит пироги, перебирает бельё, ругает Амбросса за то, что он «слишком много знает о кулинарии для мужчины», и смотрит на меня так, будто я – её собственная дочь, которую судьба вернула ей в старости.

А потом… потом я узнала, что беременна.

Мы с Ассандром молчали целый час после слов доктора. Потом он обнял меня так крепко, что я чуть не задохнулась, и прошептал в волосы:

– Это она. Это Эмма. Она вернулась.

Доктора кивали, улыбались, уверяли: «Будет девочка. Совершенно точно».

Мы поверили.

Мы мечтали.

Мы готовили детскую в нежно-фиалковых тонах, вешали портрет Эммы над кроваткой, клали в колыбельку ту самую куклу… и ждали.

А родился мальчик.

Крик – громкий, звонкий, полный жизни. Глаза – фиалковые, как у отца. Волосы – светлые, как у Эммы. И на ладошке – родинка в форме улитки.

Доктора краснели, извинялись, бормотали что-то про «редчайшую магическую интерференцию», но Ассандр только улыбнулся – впервые за всё время по-настоящему, без тени скорби – и сказал:

– Неважно. Он – наш. Он – чудо.

Мы назвали его Эмметом.

Не в память.

А в продолжение.

Сейчас ему пять.

Он не помнит Эмму. Не помнит смерти. Не помнит тьмы.

И, наверное, это к лучшему.

Он бегает по дому босиком, гоняет голубей с криком «Стой, пернатый разбойник!», воюет с кустами роз (и почти всегда проигрывает), прыгает в лужи так, что брызги долетают до террасы, и обожает улиток больше, чем сладости.

Сегодня мы сидим у дуба.

Папа строит новую Пещеру Улиток – уже третью за этот год. Программа расселения улиток в саду еще не закончена. Тут работают серьезные застройщики. Даешь каждой партии улиток новый дом!

Я – главный поставщик стройматериалов: камни, ветки, мох и один раз даже старый дырявый чайник («О! Отлично!» – сказал Эммет).

А он – главный исследователь. Ловит улиток, разговаривает с ними шёпотом, укладывает их в пещеру и строго предупреждает: «Не убегайте! Здесь ваш дом!»

Ассандр смеётся.

Я смеюсь.

И в этом смехе – не боль.

Не прощание.

А жизнь. Настоящая. Живая. Непослушная. Прекрасная.

Иногда, когда Эммет засыпает на моих коленях, я смотрю на его лицо и думаю: «Вот и вернулась важная для нас душа. Она теперь снова с нами».

А потом Ассандр берёт мою руку, ту самую, что когда-то вбирала в себя боль мира, и целует её – не как артефакт, не как дар, а как часть души, которую он любит больше жизни.

И я знаю: я больше не птичка. Я могу исцелять своим даром, а могу и убить. И в этом моя сила и спокойствие. Я не беззащитная. Я никогда не буду жертвой. Но я надеюсь, что это умение мне больше не пригодится никогда.

Я – жена. Я – мама. Я – хозяйка.

И в этом доме всегда будет место для чуда.