Немолодая для дракона

Глава 44

Дверь открылась. В комнату, опустошенную болью и тишиной, вошла Нора. Молодая, хрупкая, как веточка после бури. Ее руки, сжимавшие передник, дрожали. Глаза, красные от недосыпа и слез, были опущены в пол. Она не смела поднять взгляд на хозяина.

Ассандр Эштон смотрел на нее. Не с гневом. Не с подозрением. С холодным спокойствием. Он видел ее страх. Видел, как бьется жилка на ее шее. Видел, как она готова рухнуть на колени и выдать всё, лишь бы этот взгляд перестал на нее давить.

– Подойди, – сказал он. Тихо. Но приказ прозвучал как-то зловеще.

Нора сделала шаг. Потом другой. Она остановилась в трех шагах от него, как приговоренная.

– Как твое имя? – спросил лорд Эштон.

– Н-н-нора, – прошептала она едва слышно.

– Отлично, Нора. Теперь слушай внимательно. Я задам тебе один вопрос. И хочу услышать на него один честный ответ. – Он сделал паузу, давая ей время осознать вес своих слов. – Вчера ночью, в этой комнате, мадам Аннабель принимала посетительницу? Девушку по имени Мэри, из дома лорда Блэквуда?

Тишина. Густая, вязкая, как смола. Нора сглотнула. Ее пальцы впились в ткань передника, будто цепляясь за последнюю соломинку.

Я затаила дыхание. Я видела, как Нора борется. Как внутри нее идет битва между страхом перед хозяином и порядочностью.

– Нет, милорд, – выдавила Нора, и ее голос дрожал, как осиновый лист на ветру. – Никто не приходил. Вчера ночью… мадам Аннабель… она спала. Крепко. Я… я сама приносила ей компот перед сном. Она… она даже не вставала.

Ложь. Чистая, отчаянная ложь. Ложь, сказанная ради спасения.

Ассандр Эштон не удивился. Он даже не улыбнулся. Он просто кивнул, как будто получил ожидаемый ответ.

– Хорошо, – сказал он. – Можешь идти.

Нора, не веря своему счастью, развернулась и почти побежала к двери, едва не споткнувшись о ковер.

– Оставьте нас, – приказал лорд Эштон. Голос – тихий, но не оставляющий места для возражений.

Амбросс и Нора вышли, плотно прикрыв за собой дверь. Шаги дворецкого затихли в коридоре. Нора, бросив на меня последний, полный вины и страха взгляд, исчезла вслед за ним.

Я осталась одна с хозяином этого дома. С человеком, который только что отстоял меня перед моим мужем. И который теперь смотрел на меня так, будто я – опасный артефакт, готовый взорваться в любой момент.

– Я прекрасно знаю, что горничная солгала. Но не стану ее ругать. Она пыталась вам помочь. И это правильно, наверное… Ваш дар, – начал он, не садясь, не приближаясь. Он стоял у окна, спиной к свету, и его лицо было в тени. – Однажды он убьет вас.

Я вздрогнула. Не от слов. От интонации. От того, как он это сказал. Холодно. Расчётливо. Без капли сочувствия. Только констатация факта.

– Я видел, что он с вами сделал, – продолжал он. – Вы упали. Вы едва дышали. Вы были… опустошенной. Это не исцеление, Аннабель. Это – самоубийство. Медленное. Мучительное. Вы не доктор. Вы – сосуд. И он… он переполнен. Однажды он лопнет. И вы умрете. Поэтому я не хочу, чтобы вы помогали всем и каждому. Ни слугам, ни другим посетителям. Пусть даже тайным. Пусть даже за них очень просили.

Он говорил. И каждое его слово находило отклик в моей голове. Глухой, болезненный отклик.

«Твой голос – это не просто звук, Аннабель, – слышался в памяти голос Реджинальда, такой же ровный, такой же ледяной. – Это инвестиция. Это капитал. Его нельзя тратить на кого попало. Особенно на этих… нищих. Не хватало, чтобы ты охрипла на каком-нибудь бедняке».

Тогда я ненавидела эти слова. Ненавидела его. А сейчас… сейчас я слышала то же самое. Только вместо «голоса» – «дар». Вместо «нищих» – «боль».

Разница? Какая разница?

– Вы не понимаете, – прохрипела я, сжимая кулаки. – Я не могу просто… не помогать. Когда я вижу боль – я должна…

– В этом-то и проблема, – перебил он. Голос стал жестче. – Ваша жизнь важнее, чем чужая боль. Вы – не инструмент. Вы – человек. И я запрещаю вам использовать этот… дар. Пока вы находитесь под моей крышей – вы не будете никого исцелять. Никого. Понятно?

Запрещаю.

Слово, от которого у меня похолодели пальцы. Слово, которое я слышала двадцать лет. Каждый день. Каждую ночь.

– Вы… вы не имеете права, – прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается в узел. – Это мой дар. Моя жизнь! И я имею право распоряжаться ими, как хочу!