Волчий вой (ЛП)

Она замерла, но не обернулась.

— Просто отпусти меня, Аттикус.

— Если ты выйдешь за эту дверь, — прохрипел я, — не жди, что я буду тебя искать.

Её голос был едва слышен.

— Я и не прошу.

Она открыла дверь, и внутрь хлынул холод.

Я зажмурился — может, тьма сотрёт всё это, может, тишина не будет пустой.

Как только дверь закрылась, я развернулся и взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Ботинки били по дереву так, что оно дрожало. К тому времени, как я добрался до верха, руки тряслись. Дверь в нашу комнату была полуоткрыта. Комната выглядела точно так же — и совершенно по-другому.

Её сторона кровати. Её футболка на стуле. Вмятина на подушке, где она спала прошлой ночью.

Я толкнул дверь до конца. Она ударилась о стену с такой силой, что задребезжала рама. Всё. Всё сломалось.

Я сорвал одеяла, швырнул их на пол. Подушки полетели следом — одна в комод, другая в стену, упала, будто ничего не весила. Я не остановился. Схватил край матраса и перевернул его — он с грохотом упал на каркас, простыни соскользнули.

Лампа на её тумбочке — исчезла. Я провёл по ней рукой, сбив на пол, где она разбилась вдребезги. Книги, которые она держала там стопкой, упали следом — страницы погнулись, обложки порвались.

Я выдвинул ящик комода — её ящик — и высыпал всё, что у неё осталось. Одежда разлетелась по полу. Я пинал её, отшвыривал в сторону, наступал, не думая.

Зеркало над комодом поймало моё отражение.

Жалкий. Посмотри на себя.

— Заткнись, — закричал я. Я уже не знал, с кем говорю.

Я схватил зеркало и пробил его кулаком. Стекло треснуло паутиной вокруг моих костяшек, осколки посыпались на пол. Боль пронзила руку, но я приветствовал её, навалился на неё, ударил зеркало снова. И снова. Пока единственное, что смотрело на меня, — это разбитые куски.

Я прижал ладонь к стене, тяжело дыша, пот щипал глаза. Она ушла. А я разрывал на части единственное место, где она когда-либо оставалась.

Звук вырвался из меня — низкий, гортанный, звериный — что-то, о чём я не знал, что всё ещё могу издавать. Мой кулак врезался в стену. Раз. Два. Снова. Кровь размазалась по белой краске, расплываясь красными полосами. И тьма — блядь, тьма.

Она ушла из-за тебя. Скажи это. Скажи вслух. Скажи, кто ты есть, Аттикус. Пришло время. Ты не можешь больше прятаться.

Я вцепился в изголовье кровати, мои костяшки растеклись, дыхание рваное.

— Она ушла, потому что ей страшно, — мой голос разрывал горло.

Неправильно. Она ушла, потому что ТЫ ударил её и НЕ МОГ, БЛЯДЬ, любить её, Аттикус. Ты — необходимое зло, она наконец это увидела. Мужчина, который причиняет боль тем, кого любит. Мужчина, который ломает всё, к чему прикасается.

— Прекрати. Прекрати! Прекрати!

Скажи это.

— Нет!

Скажи это!

— Я ЗНАЮ. — Мой голос треснул. — Я ЗНАЮ, КТО Я.

Тишина после того, как мой голос затих, казалась живой. Я прижался спиной к стене, сползая вниз, пока не сел в руинах на полу. Моя кровь размазалась по доскам. Моё дыхание вырывалось резкими, сломанными толчками.

Ты продолжаешь притворяться, что я кто-то другой.

Та версия, которую я игнорировал. Я зажмурился.

— Ты не настоящий.

Я — единственное, блядь, настоящее, что у тебя есть.

Я так сильно покачал головой, что застучали зубы.

— Ты симптом. Я болен.

Нет, я — правда, которую ты пытаешься похоронить.

Моё горло сжалось, дыхание сбилось.

— Я не хотел причинять ей боль.

Да, хотел. Боль — единственный язык, который ты понимаешь.

Внутри всё оборвалось. Я прижал ладони к ушам, будто это могло помочь.

— Она любила меня.

Она любила версию тебя, которая притворялась, что не любит тьму.

Я сглотнул так сильно, что стало больно.

— Она обещала…

Она обещала. Ты обещал. Все они, блядь, что-то обещали, Аттикус.

Моя грудь рухнула.

— Я ёбнутый.

А я — та часть тебя, которая с этим смирилась.

Моё дыхание дрожало.

— Пожалуйста… я не могу…

Можешь. Ты должен. Больше некому врать.

Я стоял так, в дверном проёме, и это чувствовалось так, будто мир наконец сказал правду.

Люди вроде меня не получают хороших вещей. Мы касаемся их — и они меркнут. Держим — и ломаются. Я потратил месяцы, убеждая себя, что в этот раз будет иначе, будто я могу перехитрить всё, что у меня в голове, или похоронить те части себя, которые всё равно выползают наружу. Наверное, я этого заслужил — за то, что поверил, будто могу построить что-то другое. Мне следовало знать. Я всегда лучше разрушал, чем сохранял. Я умею работать, терпеть боль, выживать в дни, о которых другие молчат. Но любовь? Чувство безопасности? Быть тем, ради кого кто-то решает остаться? Нет. Это не для меня.

Мир не жесток, потому что ненавидит тебя. Он жесток, потому что ему плевать. И когда ты наконец это понимаешь, ты перестаёшь чего-либо от него ждать. Я забыл об этом на время. Она заставила меня забыть. Она заставила всё казаться… возможным. Будто я не был собран неправильно. Будто ёбнутые части меня были просто частями, а не всем целым.

Но вот я здесь. В том же месте, где всегда оказываюсь. Стою в комнате, которая когда-то казалась живой, зная, что единственный человек, который когда-либо смотрел на меня так, будто я что-то стою, решил, что лучше исчезнуть, чем остаться.

И я понимаю. Правда понимаю. Если бы я был лучшим человеком, я бы сказал, что надеюсь, она найдёт что-то лучшее там. Что-то мягче. Что-то такое, где ей не нужно истекать кровью, просто чтобы чувствовать себя нужной. Но я не тот человек. Я знаю, насколько тяжёлым я бываю. Я знаю, как трудно любить кого-то, кто собран из сломанных кусков, которые никогда не подходят так, как должны. Она пыталась сильнее, чем кто-либо когда-либо пытался. Но попытки уносят тебя только настолько далеко, прежде чем вес утягивает тебя на дно.

Я не виню её за то, что она ушла. Я виню себя за то, что позволил ей подойти достаточно близко, чтобы ей понадобилось уйти.

Мир жесток. Я тоже. И это всё, что я заслужил — этот холодный, тихий финал, где я стою в руинах и делаю вид, что удивлён, будто ничего хорошего не могло выжить.

Даже сейчас… когда её нет и у меня есть все причины закрыться навсегда… какая-то ёбнутая часть меня всё ещё хочет верить, что она заботилась. Всё ещё хочет верить, что я что-то значил. Всё ещё хочет верить, что я мог бы быть лучше, если бы кто-то просто остался достаточно долго, чтобы показать мне как.

Надежда — это вранье. Я это знаю.