Волчий вой (ЛП)

Я вцепился в руль, пока ладони не загорелись.

— Она смеялась, — пробормотал я, дыхание запотевало стекло.

Она смеялась, потому что не понимает.

Грудь сжалась. Я покачал головой, но это ничего не прояснило.

Ври себе сколько хочешь. Меня не обманешь.

Я медленно заехал на подъездную дорожку, шины захрустели по мёрзлому гравию. Двигатель щёлкнул, заглох, тепло быстро уходило в холод. На секунду я просто сидел, глядя сквозь лобовое стекло.

Я взял пакеты с пассажирского сиденья — замки, шурупы, весь этот хлам, — и поставил их на землю. Синяя краска застряла у моей ноги; я поднял её последней, провёл большим пальцем по крышке.

Ветер проник прямо сквозь мою куртку, когда я захлопнул дверцу. Рука болела от того, как сильно я сжимал руль. Я перехватил пакеты — металл внутри звенел с каждым шагом к дому.

Всё должно было быть нормально. Но на полпути к крыльцу у меня внутри всё рухнуло.

Тишина давила на уши, пока они не зазвенели. Я закрыл за собой дверь. Огонь в камине погас. На стойке стояла нетронутая чашка холодного кофе. В пепельнице догорела сигарета — только кривой столбик пепла.

— Шэдоу?

Голос сорвался. Я ненавидел это.

Ничего.

Я прошёл дальше, ботинки тяжело ступали по доскам.

— Шэдоу!

Шорох позади.

Она сидела на диване, обхватив себя руками, у ног — маленькая сумка. Глаза красные, но сухие.

— Что ты делаешь? — спросил я, хотя и так, блядь, знал.

— Я больше не могу.

— Не можешь что?

— Все, — сказала она. — Это. Мы. Что бы это ни было.

Что-то уродливое скрутилось у меня в груди. Я чуть не рассмеялся.

— Нет никаких «мы». Ты одна пытаешься их создать, Шэдоу. Я хрен знает, что это такое.

Вот оно… страх. Хороший страх. Тот, что на вкус как предательство. Давай — впусти его. Ты знал, что она уйдёт. Ты просто не хотел на это смотреть.

Она вздрогнула, но не отступила.

— Я пыталась, потому что думала, что есть ради чего пытаться.

— Нет.

— Я знаю, — сказала она. — Поэтому я ухожу.

Я стиснул челюсть так, что заныли зубы.

— Ты никуда не уйдёшь.

Скажи это жёстче. Не дай ей превратить это в нежность. Заставь её захлебнуться правдой — она бросает тебя. Снова. Как и все остальные.

— Аттикус…

— Что? — рявкнул я. — Думаешь, можешь просто уйти после всего? После того, как втащила всё своё дерьмо в мой мир, в мою голову?

Она наклонилась, схватила лямку сумки.

— Я не могу оставаться с тем, кто не способен ничего ко мне чувствовать.

— Ты знала это с самого начала.

— Я надеялась, что это неправда.

Я шагнул вперёд.

— И что? Ты собираешь вещи и бежишь? Снова? Это твоё гениальное решение?

Она сглотнула. Голос дрогнул.

— Ты никогда меня не полюбишь. Так, как я люблю тебя. Ты не можешь. Не захочешь. Даже не попытаешься.

Мои руки сжались в кулаки. Порез на ладони разошёлся, тёплая кровь скользнула между пальцев.

— Любовь — это не то, что я могу дать. У меня нет тайного источника, припрятанного где-то. Нет грёбаного запертого ящика, полного любви, который ждёт, когда его вскроет нужный человек. У меня её нет. Никогда не было. Ты знала это. Ты, блядь, знала, — сказал я уже тише.

— Я знаю. Но оставаться здесь, надеясь, что ты изменишься, — это убивает меня.

— Думаешь, уход спасёт тебя? Думаешь, миру снаружи есть дело до того, что тебе нужно? Я дал тебе то, что тебе было нужно, Шэдоу.

Её дыхание сорвалось, она вытерла глаза рукавом толстовки.

— Я лучше рискну, чем останусь здесь и буду ждать, пока ты решишь, хочешь ли ты, чтобы я жила или нет.

Я схватил её за запястье достаточно сильно, чтобы она поняла — это предупреждение.

— Слушай меня, — голос дрожал. — Ты не имеешь права кричать «волк» каждый раз, когда тебе нужно внимание, а потом делать вид, что удивлена, когда волк наконец кусает.

Да… вот оно. Рви её. Вонзай зубы.

Её глаза расширились.

— Это нечестно.

— Нечестно? — я рассмеялся, запустив свободную руку в волосы. Я начал ходить перед ней — шаг, другой, — затем резко развернулся, так что она вздрогнула. — Я привел тебя сюда сломанную, умоляющую, чтобы её увидели. И в ту же секунду, как я смотрю слишком пристально, как только это пугает тебя — ты, блядь, бежишь.

— Я не бегу.

— Ещё как бежишь. — Я указал на сумку на диване. Лямка перекрутилась от того, как быстро она её собирала. — Ты собрала вещи. Ты сделала выбор.

Она вырвала запястье, отступив на шаг.

— Нет, это ты сделал мой выбор за меня. Ты постоянно притягиваешь меня к себе, а потом отталкиваешь. Ты вообще понимаешь, что это делает с человеком? Минуту ты готов разорвать любого, кто косо на меня посмотрит, а в следующую — смотришь сквозь меня, будто я чужая. Ты говоришь, что тебе всё равно, но твоя злость говорит об обратном. Ты швыряешь меня эмоционально, будто я ничего не значу. Ты говоришь, что пустой, но то, как ты меня хватаешь… каждый раз, когда я пытаюсь с тобой заговорить, ты захлопываешь дверь перед моим носом, будто я, блядь, никто.

— Ты выдумываешь.

— Нет, — прошептала она. — Ты хочешь, чтобы я была рядом, пока я не подхожу слишком близко. А потом ты отталкиваешь меня и делаешь вид, что это милосердие.

Я смотрел на неё. Горло саднило, будто я проглотил стекло.

— И что, — сказал я, — думаешь, твой уход причинит мне боль?

— Нет, — тихо сказала она. — Но, думаю, что у меня будет меньше болеть.

Это попало в самое сердце. Пульс бился в кончиках пальцев.

— Ты не уйдёшь.

— Я уже ушла, — прошептала она.

Я развернулся, сердце колотилось, каждый инстинкт рвал меня в разные стороны — схватить её, не прикасаться, отпустить, не дать ей выйти за эту дверь.

— Шэдоу…

Она отступила.

— Не надо, Аттикус, пожалуйста, не усложняй.

— Так и должно быть, — закричал я. — Люди не могут просто уходить из моей жизни, будто она ничего не значит.

— Я не хочу причинять тебе боль.

— Хочешь, — сказал я. — Ты просто не хочешь, блядь, говорить это вслух.

Она моргнула, и одна слеза скатилась по щеке. Единственная, которую она позволила себе.

— Я любила тебя, — сказала она. — Я всё ещё люблю. Но любить тебя — всё равно что тонуть, и я так устала.

Моя грудь сжалась так сильно, что я думал, треснут рёбра. Я не мог пошевелиться. Она обошла меня с сумкой в руке. Каждая клетка моего тела кричала, чтобы я вернул её, — но та часть меня, которая всегда всё рушит, держала меня на месте. У двери она замерла.

— Прощай, Аттикус.

— Шэдоу.