Страница 95 из 101
— Да, обязательно. — Его ответ пришёл без колебаний, но без жестокости. Просто правда. — Я не собираюсь умирать в больничной палате, пока незнакомцы тыкают в меня пальцами. Я не позволю машинам решать, когда мне уходить. — Шорох — может, он пошевелился, может, смотрел на гребень. — Я хочу увидеть закат в последний раз. Я хочу дышать, пока это всё ещё моё.
Задняя часть моего горла защипала.
— Гейб…
— Не надо, — тихо сказал он. — Ты не отговоришь меня, Аттикус. Ты единственный, кому я когда-либо говорил правду. Не заставляй меня врать сейчас.
Трещина расколола мою грудь.
Он продолжал, голос угасал, как спичка, догорающая до конца.
— Ты — самое близкое, что у меня было к семье. Это значит, что я ухожу из этого мира так, как жил — на моих условиях. С небом надо мной. Не с потолком.
Я вдавил пятку ладони в глаза. Сильно.
— Ты заслужил большего.
— Нет, — сказал он с тихим смехом. — Я просто заслужил настоящее. И оно у меня было. Чёрт, оно есть до сих пор — я говорю с тобой.
Его дыхание было коротким. Влажным по краям.
— Это моё время, пацан, — прошептал он. — Мой путь.
Я проглотил горе, сидевшее во рту, как металл. Он не просил разрешения. Он не просил прощения.
Он прощался, и я не собирался отнимать у него этот выбор.
Не после всего, что он мне дал — доверие, работу, место в мире, которого у меня не было. Он наконец был свободен, и эта свобода была единственным, в чём я не мог ему отказать.
— И, Аттикус?
— Ага?
— Ты держи её.
Прежде чем я успел придумать что-то стоящее, линия щёлкнула и оборвалась.
Я смотрел на телефон ещё долго после того, как связь прервалась, тишина гудела в моей руке, как провод под напряжением. Мой пульс колотился так сильно, что пальцы дрожали. Я поставил телефон на тумбочку слишком сильно. Звук заставил Шэдоу открыть глаза.
Она моргнула, пытаясь прочитать моё лицо.
— Аттикус?
— Он ушёл, — сказал я, голос был содран до мяса. — Он в горах. Говорит, это его время. Говорит, там он и умрёт.
Её дыхание перехватило.
— О, — прошептала она. — Аттикус… мне так жаль.
— Не надо, — рявкнул я, жар вспыхнул под рёбрами. Я провёл рукой по волосам, расхаживая, потому что не мог усидеть на месте, не мог нормально дышать. — Он просто — он просто решил. Будто это ничего не значит. Будто это, блядь, не имеет значения.
Она приподнялась, глядя на меня настороженными глазами — теми, от которых я обычно отводил взгляд. На этот раз я не отвёл.
— Он один? — тихо спросила она.
— Ага, — сказал я. — По своему выбору.
Она сглотнула.
— Он — он звучал умиротворённо, правда?
— Не в этом суть. — Мои руки сжались в кулаки. Злость приходила легко, привычно — место, куда можно было сложить вещи, которые я не мог назвать. — Он даже не дал мне… — Я оборвал себя, челюсть сжалась. — Неважно.
Шэдоу двигалась медленно, когда протянула руку и коснулась моей руки.
— Он попрощался.
Я выдохнул сквозь зубы — резко и неровно.
— Да. А теперь он умрёт в грёбаном снегу.
Её пальцы сжались вокруг моего запястья.
— Иди сюда.
Я не хотел. Я не хотел нежности или грёбаной жалости. Но я простоял там слишком долго — прирос к месту.
Она потянула снова — на этот раз твёрже. Поэтому я пошёл. Я сел на край кровати и позволил ей утянуть меня вниз рядом с собой. Её руки обвились вокруг меня — тёплые и незаслуженные. Мои кулаки оставались сжатыми по бокам, каждый мускул напряжён до предела.
— Он много для тебя значил, — тихо сказала она у моего плеча.
Мой голос вырвался низким, с яростью, удерживаемой на слишком тонком поводке.
— Он был единственным, кто не пытался меня исправить.
Она кивнула, её щека коснулась моей челюсти.
— Я знаю.
Вокруг нас стало тише. Сон не вернётся, не для меня. Она пошевелилась рядом.
Я приподнялся с кровати, позволяя матрасу вздохнуть подо мной.
— Пошли, — буркнул я, скорее себе, чем ей. — Нельзя оставаться здесь.
Её рука коснулась моей, когда она встала, задержавшись, и я не отстранился. Она шагнула за мной, когда я повёл вниз по лестнице. Деревянные ступеньки скрипели под нашим весом, знакомый ритм удерживал меня достаточно, чтобы я не сорвался.
К тому времени, как мы добрались до гостиной, первый свет утра пробивался сквозь шторы — слабый, серый. Я опустился на диван, сигарета забыта в пепельнице рядом со мной.
Она достала две разные кружки из кухонного шкафчика, налила что-то в обе. Я выпил бы отбеливатель, если бы она протянула его мне в этот момент.
Она пересекла комнату и села рядом со мной, поджав ноги, протягивая одну из кружек. Я взял её. Наши пальцы коснулись.
— Спасибо.
Она кивнула, дуя на край своей кружки, её ресницы опущены, будто она слишком много думала. Я смотрел, как двигаются её губы, когда она делала первый глоток.
— Ты скучаешь по этому? — внезапно спросила она, всё ещё глядя на кружку.
— По чему?
— По хаосу. По той части тебя, которая всегда бежала.
Я не ответил. Я хотел, чтобы тишина снова заполнила трещины, но она не заполнила.
— Я не знаю, скучаю ли я, — сказал я в конце концов. — Но думаю, что часть меня всё ещё нуждается в этом.
Она кивнула — медленно.
— Я тоже.
Мы сидели так некоторое время — две сломанные вещи, притворяющиеся, что клей продержится на этот раз. Огонь в камине тихо потрескивал.
— Я продолжаю ждать, что что-то разрушит это, — прошептала она.
— Я тоже.
Она подняла лицо, поцеловала мою челюсть. Когда огонь догорел и наши кружки опустели, она протянула руку и взяла мою, прежде чем направиться обратно наверх.
Я не знаю, сколько просидел за кухонным столом. Могло быть десять минут или час. В доме было тихо. Мои руки лежали на дереве, пальцы растопырены. Текстура под ладонями ощущалась неправильно — будто она не принадлежала столу или не принадлежала мне.
Я смотрел на свои руки, пока они не перестали казаться моими.
Они дёрнулись раз — едва заметное движение, — и что-то в моей груди сжалось. Моё дыхание не перехватило. Оно не участилось. Оно просто… застопорилось, будто моё тело забыло, как регулировать себя.
Ты снова сдаёшься.
— Опять ты.
Ему не нужно было тело, чтобы прислониться к дверному проёму. Оно жило в тех местах, где моё зрение отказывалось фокусироваться.
Думаешь, это покой? Этот дом. Эта девушка. Это притворство.
Моя челюсть сжалась.
— Заткнись, блядь.
Заставь меня.