Страница 94 из 101
Я прижался лбом к её лбу и слегка толкнул бёдрами вперёд — достаточно, чтобы мы оба это почувствовали.
— Тогда не останавливай меня, — хрипло сказал я, мой голос дрожал.
— Не остановлю.
Я медленно снял с неё остатки одежды. Не чтобы дразнить, не чтобы мучить. Просто чтобы видеть её. Просто чтобы впитать её в себя так, будто это была наша последняя ночь. И когда она была обнажена подо мной, раскрасневшаяся и дрожащая, я наклонился и поцеловал её шею, ключицу, центр её груди — мягкие, затяжные поцелуи, от которых она выгибалась мне навстречу, пальцы вплетались в мои волосы.
— Скажи, если это будет слишком, — пробормотал я у её кожи. — Скажи, если захочешь, чтобы я остановился.
— Я буду умолять, если ты заставишь меня, — сказала она, голос низкий и сломанный. — Но я не попрошу тебя остановиться.
Я скользнул вниз по её телу, целуя каждый синяк, каждый шрам, пока не оказался между её бёдер, вдыхая запах её, будто это был первый чистый вдох за дни. Она была мокрой — нуждающейся, — и когда я наконец провёл языком по ней, она ахнула и схватилась за простыни, её бёдра дрожали у моих плеч.
Я входил в неё языком медленно, глубоко, пока её спина не выгнулась, и она не вскрикнула, её бёдра качнулись навстречу моему рту, будто её тело не знало, что делать со всем этим.
На вкус она была как грех. Как спасение. Как моя.
Я позволил ей кончить на моём языке, её пальцы сплелись в моих волосах, голос сорвался на моём имени, будто она исповедовала каждую ужасную вещь, которую когда-либо делала. И когда она кончила, это было тихо — просто прошептанное «Аттикус» в темноте, просто дрожь, прошедшая через всё её тело, сказавшая мне, что она отдала мне всё.
Я поднялся по её телу, поцеловал её медленно и глубоко, позволяя ей чувствовать свой вкус на моих губах, а затем похоронил себя внутри неё одним медленным, жестоким толчком. Она застонала мне в рот.
— Я держу тебя.
Я держал её, даже если понятия не имел, что, блядь, делаю. Даже если так и не научился быть мягким, не ломаясь. Я сжимал её в объятиях так, будто это был последний шанс.
Мы долго не двигались. Наши тела спутаны, её грудь прижата к моей, её бёдра дрожали под тем местом, где я всё ещё держал их, и я чувствовал каждое сердцебиение, будто оно отдавалось в моей собственной коже.
Я замер. Моя рука сжалась в её волосах — сильнее, чем следовало.
— Заткнись, — прошептал я.
Нет. Слушай. Ты не можешь больше врать себе. Ты не нежный. Ты не безопасный. Ты — пустота, одетая в кожу, и она сгорит из-за этого. Ты знаешь.
Я покачал головой, прижимаясь губами к её виску.
— Я не её монстр. Не сейчас.
«Не сейчас»? Ты врёшь. Каждую секунду, что ты прикасаешься к ней, каждое мягкое слово, каждый фальшивый шёпот — это обратный отсчёт. Часы уже тикают. Ты разрушишь это, как и всё остальное. И когда это закончится, ты будешь плакать один. Снова.
У меня пересохло в горле.
— Я сказал, заткнись, блядь. Я…
Давай. Притворяйся. Притворяйся, что ты кто-то, кого можно любить. Притворяйся, что ты не единственное, чего она должна бояться в этом мире. Притворяйся.
Я зажмурился, сжимая её крепче.
— Я не притворяюсь.
Тогда почему она держится за тебя так, будто ты настоящий? Потому что она не знает лучше. Она думает, что может спасти тебя. Не может. Никто не может. Даже ты.
Её мягкий вдох коснулся моей челюсти. Её тепло. Её доверие. И где-то в этом я почувствовал это — ложь, которую я говорил ей в последнее время, ту, что обещала, что она может быть в безопасности в моих руках.
Я отстранился достаточно, чтобы посмотреть на неё — она всё ещё спала. Я оставался внутри неё, не двигаясь. Её ноги всё ещё обхватывали меня.
Мы не подходили друг другу чисто. Никогда и не подходили.
В конце концов я вышел из неё — медленно, нехотя, — и она издала тихий звук, который ударил прямо в мою грудь. Я поцеловал её плечо, её челюсть, впадинку под ухом, затем перекатился на бок и притянул её к себе. Её тело инстинктивно прижалось ко мне, будто мы делали это сотню раз, а не один — и без синяков между нами.
Небо снаружи было тёмным, когда зазвонил мой телефон. Он разрезал тишину, как грёбаный нож. Шэдоу пошевелилась рядом со мной, её пальцы на мгновение сжались на моей груди, будто даже во сне она чувствовала треск напряжения, который пришёл с этим звонком.
Я осторожно выскользнул из-под неё — медленно, стараясь не разбудить, — и потянулся к телефону, который вибрировал о край тумбочки. Экран светился в тусклом свете.
Гейб.
Моя грудь сжалась. Он не звонил несколько дней. Я провёл большим пальцем по экрану и поднёс телефон к уху.
— Да.
На том конце повисла долгая пауза. Статика. Дыхание. Затем его голос.
— Еще держись?
Мои колени чуть подкосились от облегчения, и я опустился на край кровати, тяжесть всего этого обрушилась на меня разом. Я провёл рукой по лицу.
— Едва, — буркнул я.
Гейб усмехнулся, но смех вышел слабым, будто ему было больно.
— Догадывался. Слышал, ты слишком много работаешь, теряешь свой грёбаный рассудок, как бродячий пёс с желанием смерти.
— Кто тебе сказал? — спросил я, хотя уже знал.
— Шэдоу звонила, — сказал он. — Пару дней назад. Хотела убедиться, что ты всё ещё ешь, не истекаешь кровью в грёбаном лесу.
Я уставился в пол. На дорожку из одежды, которую мы оставили, ведущую к кровати.
— Она не умеет сдаваться.
— Ты тоже, — сказал Гейб.
Тишина растянулась между нами — достаточно густая, чтобы задохнуться. Я слышал ветер в трубке — тонкий и холодный, будто он пытался унести его прочь.
— Звучишь ужасно, — наконец сказал я.
Гейб хрипло рассмеялся.
— Я знаю. Поверь, пацан… я знаю. Неделя была херовой. — Ещё одна пауза. Дольше. Он переводил дыхание. Или пытался. — Доктор считает, что моё время вышло, но у меня его достаточно, чтобы потратить так, как я хочу.
Моя рука сжала телефон сильнее. Слова были не неожиданными — просто нежеланными.
— Что это значит?
— Это значит, что я добрался, — тихо сказал Гейб. — В горах. Снег свежий. Воздух чистый. Я не чувствовал такой тишины годами. — Его дыхание перехватило. — Ощущается как… свобода.
Та свобода, о которой говорят только в конце. Я закрыл глаза, челюсть сжата так сильно, что жгло.
— Тебе не обязательно делать это одному.