Страница 88 из 101
— Ты не собираешься сломаться?
Я фыркнул.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? Заплакал?
— Я хочу, чтобы ты что-то почувствовал.
И вот оно — снова этот оголённый нерв. То, что между нами, что мы никогда не называли, потому что назвать это значило бы признать, что у этого есть вес. А вес означал ответственность, ответственность означала разбитое сердце.
— Я чувствую это, — сказал я. — Я чувствую каждую, блядь, секунду этого. Но чувства не держат человека в живых.
Она пересекла комнату, остановилась в дюйме от меня. Слишком близко, и недостаточно близко. Её голос смягчился.
— И что, по-твоему, случится, когда он умрёт там, один?
Я встретил её взгляд.
— Тогда это на нём. Он хочет уйти так.
Почему-то это было хуже. Сказать это вслух, позволить этому осесть между нами, как земля над могилой, которую мы не могли выкопать достаточно быстро.
Она отвернулась первой. Я не был уверен, то ли потому, что не могла выдержать мой взгляд, то ли потому, что видела слишком много себя в нём.
— Ты будешь продолжать притворяться, что этот дом что-то исправляет, теперь, когда его нет?
Я моргнул.
— Может быть.
— Тогда ты тупее, чем я думала.
Она вышла из комнаты.
И на мгновение я не последовал за ней — я знал, что если открою рот снова, я признаю правду, которую Гейб видел во мне задолго до того, как я сам это понял. Я не знал, как жить для кого-то, кроме себя, и теперь у меня заканчивались причины продолжать даже это.
Мы пытались. Мы, блядь, пытались.
Я подмёл крыльцо первым делом тем утром, хотя оно не нуждалось в этом. Доски были чистыми, сухими, всё ещё хранящими слабый запах герметика и пыли. Но я всё равно подметал, проводя щёткой взад-вперёд, будто ритм мог заглушить тишину, которую обычно заполнял Гейб. Не заглушил. Только сделал её громче.
Шэдоу появилась ближе к полудню, босиком. Она стояла в дверях долгое время, глядя на меня, руки скрещены, будто не была уверена, должна ли что-то сказать.
— Ты протрёшь дыру в половицах, — наконец пробормотала она.
Я не посмотрел на неё.
— Тогда я заменю их.
Она не стала спорить, просто спустилась и прошла мимо меня, устроившись на ступеньках с чашкой кофе, которую, должно быть, сварила в доме. Она не предложила мне. Я не просил. Некоторые утра бывают такими.
Я пытался занять себя. Починить забор. Заменить лампочку на крыльце, которую разбила последняя буря — Гейб всё собирался до неё добраться. Перетащить последнюю стопку дров из сарая. Столб забора шатался, как бы плотно я ни утрамбовывал землю. Светильник пролежал на крыльце двадцать минут, прежде чем я признался себе, что хрен знаю, что делаю.
Шэдоу смотрела со ступенек, поджав колени к груди, молча. Она помолчала долгое мгновение.
— Я могу помочь?
Я покачал головой.
— Нет смысла нам обоим притворяться, что мы можем убраться за призраком.
— Он сказал что-то ещё? — спросила она через некоторое время, глядя на горизонт.
Я покачал головой.
— Просто сказал, что закончил.
Она медленно кивнула, проводя большим пальцем по краю кружки.
— Думаешь, он имел в виду дом или нас?
— И то, и другое.
После этого мы не говорили. Я закурил. Она допила кофе. Тишина вернулась — густая и неподвижная, но теперь в ней было что-то пограничное. Пространство между присутствием и отсутствием. Между отрицанием и принятием.
Около полудня мы попробовали снова.
Я взял банку с краской, просто чтобы занять руки. Она последовала за мной к качелям на крыльце, до которых мы ещё не добрались, и протянула мне кисть, не говоря ни слова. Я открыл крышку, окунул щетину и начал наносить слой за слоем. Мазок. Мазок. Мазок.
Она взялась за другую сторону.
Ветер усилился, сухой и резкий, поднимая пряди её волос, танцующие вне досягаемости. Она рассеянно убрала их за ухо, никогда не глядя на меня, но всегда чувствуя. Я чувствовал её дыхание, когда она вздыхала. Чувствовал запах кофе на её коже. Чувствовал напряжение под её молчанием — напряжение, которое она не пыталась скрыть.
Когда мы закончили, она двинулась внутрь. Я последовал за ней, и запах ударил первым — что-то тёплое и пряное. Она готовила. Я не спросил, что именно.
Я сел и взял вилку. Держал её, но не мог заставить себя попробовать.
— Ты не собираешься есть?
— Не голоден.
— Ты не ел с утра.
— Всё ещё не голоден.
Она ковырялась в еде вилкой, затем отодвинула тарелку.
— Почему ты так делаешь? Почему ты становишься онемевшим вместо того, чтобы просто — просто чувствовать?
— Я чувствую достаточно.
— Ты не ведёшь себя так.
— Какая разница, как я, блядь, себя веду?
— Потому что я сижу прямо здесь, Аттикус.
Её глаза были влажными. Я знал, ей нужно, чтобы я сказал что-то человеческое. Что-то настоящее. Но всё, что я мог сказать, было:
— Он ушёл. Вот и всё.
Она с трудом сглотнула.
— Ты даже не пытался остановить его.
— Он не хотел, чтобы его останавливали.
— Это не значит, что ты не мог…
— Я не буду сажать его в клетку, чтобы тебе было легче.
Она замерла — и я понял: я пересёк черту.
Она встала, стул скрипнул.
— Я приготовила ужин для нас обоих, — прошептала она. — А ты не мог дать мне десять минут притворяться, что мы не ломаемся.
Затем она вышла из комнаты.
К вечеру качели были покрашены. Крыльцо было подметено в десятый раз, и пепельница на перилах снова наполнилась.
Но пространство рядом с нами оставалось пустым, и что бы мы ни делали, мы не могли его заполнить.
Я не мог уснуть.
Кровать скрипела подо мной, каждое движение тела было громким в тишине. Отсутствие Гейба звучало громче по ночам. Будто что-то жизненно важное вырвали из стен — какой-то живой, дышащий пульс, который бился под гулом приборов и медленным тиканьем старых часов на стене. Теперь остались только я, она и слишком много пространства между нами.
Она пошевелилась рядом со мной — едва заметно. Медленный вдох. Мягкий шорох ткани, когда она перекатилась на бок, спиной ко мне, сворачиваясь.
Я лежал, уставившись в потолок, считая трещины в краске, которые, наверное, заделаю завтра. Если я продолжу притворяться, что есть работа, может, мир не рухнет. Но он уже начинал рушиться, не так ли?
— Аттикус… — Её голос был тихим, истёртым по краям.
Я не ответил. Я позволил ей сказать то, что ей нужно было сказать, или не говорить вовсе.