Волчий вой (ЛП)

Глава 42

32

Горечь

Утро началось так же, как и любое другое, только в нём было течение, которое я не мог назвать.

Я был снаружи, сидел на верхней ступеньке крыльца, локти упёрты в колени, дым вился от сигареты, зажатой между зубов. Солнце даже не удосужилось показаться. Воздух был холодным, он лип к моей коже, как чувство вины.

И вот он, вытаскивает прошлое в кузов своего грузовика, одну коробку за другой.

Он говорил мало. Каждый шаг, казалось, чего-то ему стоил, каждый подъём ящика или натягивание верёвки давались с трудом его суставам, которые уже отдали больше, чем должны были. Его позвоночник слегка сгибался под тяжестью ящика, рука слишком долго держалась за край, после того как он его поставил. Его рубашка прилипла к нему, влажная от усилий.

Шэдоу стояла в нескольких футах. Она наблюдала за ним, руками обхватив крепко живот, пальцы впивались в ткань, будто она пыталась удержать себя в целости. Я знал этот взгляд — взгляд человека, готовящегося к удару. Она носила его в ту ночь, когда я нашёл её. Она снова носила его сейчас, и в этот раз дело было не в ней.

— Куда ты едешь? — спросила она тихо, будто если заговорит громче, то разобьёт момент вдребезги.

Гейб не ответил сразу. Он проверял эспандер, натягивая его с кряхтением, будто ему нужна была эта задача, чтобы удержать равновесие. Затем, не оборачиваясь, сказал:

— Никуда конкретно. Может, везде.

Она пошевелилась рядом со мной, босые пальцы сжались на досках крыльца.

— Это не настоящий ответ, — тихо сказала она.

Он усмехнулся.

— Для меня достаточно правдивый.

Когда он наконец повернулся к нам, я увидел это — морщины глубже вокруг рта, кожа бледнее, чем на прошлой неделе, то, как дёргается его челюсть. Он медленно подошёл ко мне, не так, будто ему было что доказывать, а как человек, идущий в то прощание, которое вынимает из тебя что-то. «Я оставляю всё тебе. Дом. Землю. Сломанные качели на крыльце. Делай что хочешь. Сожги дотла или построй что-то, что не развалится под дождём. Но теперь это твоё».

Я кивнул, челюсть сжата. В горле не было места для слов.

Он шагнул ближе. Его глаза встретились с моими — эти грёбаные глаза, которые видели слишком много, несли слишком много.

— Ты позаботишься о нём?

Это был не вопрос.

— Да. — Это было единственное, что казалось твёрдым в тот момент, чтобы сказать.

Его взгляд скользнул к Шэдоу. На мгновение я подумал, что он скажет что-то ещё, что-то мягче. Но вместо этого он только кивнул, будто оплачивал старый долг, будто тот трос, что удерживал его здесь, наконец истёрся до нитки.

Затем, без лишнего шума, без единого грёбаного драматического жеста, он развернулся и сел за руль. Одна рука на руле, другая на рычаге.

Двигатель заурчал под ним, шины захрустели по гравию. Пыль поднялась мягкими облаками под тяжестью его ухода.

Шэдоу и я стояли так, неподвижные, как надгробья, глядя, как задние огни мерцают сквозь туман — два бледных красных глаза, исчезающих в утренней дымке, пока они не погасли в конце длинной грунтовой дороги.

Он ушёл. Вот так просто.

Никаких речей. Никаких прощаний. Просто человек, выбирающий, как будет написана последняя глава его жизни. На его условиях. Его собственным, блядь, почерком.

Я не двигался. Даже когда она сделала дрожащий вдох рядом со мной. Даже когда холод начал просачиваться в мои суставы.

Сигарета превратилась в тлеющий окурок, когда я понял, что не дышал слишком долго. Мои зубы болели от того, как сильно я их сжимал. Моя грудь чувствовала себя так, будто кто-то затянул ремень вокруг рёбер.

Гейб ушёл. Единственный человек, который смотрел на меня и не пытался превратить меня в кого-то лучшего. Единственный, кто не просил меня быть менее жестоким или более человечным. Он принимал то, что видел, даже когда я сам не принимал.

Если у меня вообще была семья — настоящая, блядь, семья — это был он.

Но мир не сдвинулся, не замер. Ему было, блядь, насрать.

Я не заговорил, пока дорога не опустела. Шэдоу стояла рядом со мной, её руки засунуты в рукава той же толстовки — с потёртыми манжетами и бледным пятном от отбеливателя у подола. Её волосы были собраны в один из тех небрежных пучков, которые она закручивала, когда нервничала. А её плечи… боже, её плечи были достаточно напряжены, чтобы треснуть. То, как она смотрела вслед Гейбу, будто её глаза могли вернуть его — будто она могла обратить время вспять, если простоит достаточно долго.

Я вернулся в дом, не оглядываясь, чтобы увидеть, пошла ли она за мной. Я не мог. У меня не было сил нести её печаль вместе со своей, не в этот раз.

Дверь скрипнула на петлях, когда я закрыл её. Я пересёк гостиную, оставляя грязные следы ботинок на полу, который Гейб подмёл только вчера. Этот человек вымёл свой путь из собственного прощания, часть меня злилась на это.

Я оказался на кухне, прислонившись к стойке, ладонями вдавливаясь в край, пока дерево не впилось в кожу, и уставился на кружку, которой Гейб пользовался прошлой ночью. Шэдоу не заметила её — я тоже, пока не пошёл споласкивать что-то в раковине. Она стояла там, где он её оставил, половина кольца засохшего кофе на дне, слабый отпечаток его большого пальца на краю.

Я поднял её и повертел в руке. Тяжёлая. Крепкая. Глупо, как такая маленькая вещь может удерживать призрака человека лучше, чем фотография.

Шэдоу взяла кружку и вымыла её, не глядя на меня, её пальцы дрожали достаточно, чтобы вода расплескалась через край.

— Ты не единственный, кто сегодня что-то потерял, — пробормотала она.

Я начал говорить что-то резкое. Что-то защитное. Но выражение её лица оборвало мои слова на корню.

Поэтому вместо этого я просто прислонился к противоположной стойке и уставился в пол.

— Он правда ушёл, — сказала она, голос едва слышен.

Я не смотрел на неё, просто уставился в пол.

— Ага.

Тишина опустилась между нами — не совсем тишина, скорее горе, принявшее форму воздуха. Она подошла к раковине, налила стакан воды, отпила, будто это могло помочь.

— Думаешь, он вернётся?

Я покачал головой.

— Только если ему понадобится умереть где-то тихо.

Это прозвучало холоднее, чем я намеревался. Но это была правда, и мы всегда торговали правдой чаще, чем утешением. Правде было плевать, если больно.

Она поставила стакан сильнее, чем нужно. Её костяшки задели край.

— Он даже не обнял нас.

— Нет, — сказал я. — Не мог.

Она посмотрела на меня, её глаза покраснели, но сухи, будто у неё не осталось слёз.