Страница 85 из 101
Трус.
31
Попробовать снова
Не было грандиозного финала. Никаких аплодисментов. Только тишина. Законченный дом и человек без цели.
Я стоял в дверях гостиной и ждал чего-то — чего угодно, — что подсказало бы мне, что дальше. Ничего не произошло.
Раньше я просыпался со списком в голове. Эту балку нужно отшлифовать, эту стену залатать, проверь водостоки, пока они, блядь, не рухнули. Но сегодня я проснулся от неподвижности. Той, что заползает под кожу и шепчет уродливые вещи, которые ты не хочешь слышать.
Я протирал стойки, хотя они не были грязными. Снял простыни и перестелил кровать туже, ровнее — будто контроль был тем, что можно подделать, если правильно подвернуть углы. Выносил мусор, которого не существовало. Выкурил три сигареты до завтрака. Не говорил ни слова.
В груди всегда есть тяжесть, но это было иначе. Тяжелее. Будто дом перестал удерживать меня и теперь просто ждал, чтобы посмотреть, что развалится первым. Будто он знал: единственное, в чём я когда-либо был хорош, — это работа, и теперь, когда она сделана, я снова стал никем.
Шэдоу напевала где-то наверху. Красила отделку, или читала, или дышала — я не знал. Не проверял. Не мог.
Я прошёл половину лестницы, прежде чем застыл. Моя рука зависла над перилами.
Мне следовало пойти к ней. Сказать ей, что тишина убивает меня быстрее, чем любое лезвие.
Вместо этого я стоял, как грёбаный призрак в собственном доме, слушая сквозь приоткрытую дверь.
Она двигалась по комнате — мягкие шаги, затем шорох опущенной кисти, скрип половиц там, где лак ещё не до конца застыл. Она бормотала что-то себе под нос — мелочи, нежности.
— Почти готово… да… хорошо.
Я отступил от двери, прежде чем она узнала, что я был рядом. Я спустился вниз на онемевших ногах.
В этой части игры не было выигрыша.
Солнце ползло по небу, будто тащило ноги сквозь патоку. Каждая секунда тянулась медленно и вязко, каждый час растягивался так широко, что я думал, закричу, лишь бы услышать, как кто-то кричит в ответ. Мне нужна была рутина. Мне нужен был вес молотка в руке. Мне нужно было чувствовать пол под ботинками и боль в плечах в конце дня. Потому что теперь у меня было только эхо «до», и оно начинало пожирать меня заживо.
Гейба не было в доме тем утром. Не было в сарае, ни у костровой ямы, ни вдоль линии деревьев, как он обычно делал, когда ему нужен был воздух, а не компания. Я нашёл его в сторожке — без рубашки, несмотря на холод, драное одеяло накинуто на плечи, пот прилип к краям линии волос, будто он всю ночь сражался с призраками.
Он выглядел слабее. Его борода была серее, тоньше, а кожа обвисала там, где раньше была сила. Я не спрашивал его, как он — он всё равно не ответил бы честно. Гейб относился к слабости как к долгу, который ни один мужчина не должен. Но Шэдоу… Шэдоу смотрела на него так, будто уже знала, что счёт просрочен.
В тот день она не напевала и тоже не говорила много.
Я поймал её взгляд, когда она смотрела на него с кухни, руки крепко скрещены на груди, рот — прямая линия. Не злая и не испуганная — просто готовая. Она уже видела эту историю раньше и знала конец. Может, мы оба знали.
Она принесла ему тарелку супа, не спрашивая, поставила на стойку рядом с его кружкой и не сказала ни слова. Гейб не поблагодарил её, но он взял ложку через несколько минут, будто тишина между ними заполнила то, что слова могли бы испортить.
Она выскользнула наружу, отдав ему суп.
Я последовал за ней через минуту — не чтобы проверить её, сказал я себе. Просто чтобы покурить. Просто за воздухом.
Херня.
Она прислонилась к забору, обхватив себя руками так крепко, что могли остаться синяки. Дыхание туманило холодный воздух.
— Ты в порядке?
Она вздохнула, обхватив себя руками.
— Я ненавижу смотреть, как хорошие люди угасают.
Хорошие. Не такие, как мы. Я знал, что это значит.
Её глаза встретились с моими на мгновение, и я не мог прочитать, что в них было. Беспокойство, возможно. Истощение. Та же грёбаная боль, которую я тащил за рёбрами.
Без Гейба, выдающего мне задание каждое утро, я не знал, какого хрена делать со своими руками.
Тишина стала громче теперь. Не та добрая. Не та, что приходит от покоя или удовлетворения. Это была тишина, которая наступает, когда ритм ломается — когда то, что заставляло меня двигаться каждый грёбаный день, замолкает, и всё, что остаётся, — это я и шум в моей голове. Я курил слишком много, выкурил полпачки до полудня, и к тому времени, как солнце опустилось низко, я закурил ещё одну просто чтобы держать что-то между пальцами. Пепельница на крыльце переполнилась, и я не опорожнил её.
Шэдоу заметила, я думаю. Она ничего не сказала, но её глаза следили за тем, как я расхаживаю — из комнаты в комнату, с крыльца на кухню, в спальню и обратно, — может, если я буду двигаться достаточно быстро, я обгоню неизбежность, тащившуюся по моим, блядь, пяткам.
Я тоже мало говорил. Ни Гейбу. Ни ей. Слова стали хрупкими теперь. Безопаснее было кивать. Избегать.
Когда Гейб проходил мимо кухонного окна тем днём, я смотрел, как он идёт — медленнее обычного, с хромотой в правой ноге, которой раньше не было. Я сказал себе, что это ничего. Просто холодный день. Больная спина. Но то, как напряглись плечи Шэдоу, когда она заметила его, говорило об обратном.
Я продолжал делать вид, что не чувствую, как конец подкрадывается по краям, обхватывая наши глотки одну медленную секунду за другой.
Но я чувствовал это. По тому, как мои пальцы сжимались вокруг зажигалки каждый раз, когда Шэдоу входила в комнату и не говорила ни слова.
По тому, как Гейб задерживался дольше у окон, будто уже смотрел на мир с другой стороны.
По тому, как моя грудь болела каждый раз, когда я позволял себе представить, что будет, если это — лучшее, что когда-либо будет.
Мне следовало сказать что-то, но притворяться было легче, чем надеяться. А надежда была, блядь, лгуньей.
Доски крыльца застонали под моими ботинками, когда я вышел на улицу, закурив сигарету, дым вился в прохладный вечерний воздух. Небо синело в сумерках — тяжёлые, низкие облака, окрашенные пеплом и обожжённым оранжевым, будто день соскребли до мяса.
Я постоял там некоторое время, не готовый сесть. Не готовый перестать двигаться. Мои ноги затекли, и рёбра болели от слишком многих задержанных дыханий, поэтому я опустился в самый дальний угол крыльца, спиной к стене, ботинки вытянуты передо мной, будто их вес мог пригвоздить меня к месту.