Страница 84 из 101
Шэдоу осталась наверху на некоторое время. Я слышал, как она двигается, слышал скрип старых половиц, когда она расхаживала по узкой комнате, которую мы наполовину закончили.
Я стоял у задней двери, сигарета тлела между пальцами, глядя, как деревья качаются за сараем, когда последние пятна снега наконец начали таять в грязи. Тишина между нами в последнее время приобрела странную тяжесть — меньше похожую на напряжение и больше на ожидание.
Гейб посмотрел на меня через крыльцо.
— Выглядишь как ад.
— Чувствую себя нормально.
— Я тебя не поучаю. Если бы я хотел тебя поучить, ты бы знал.
Я сжал челюсть, ожидая.
Он кивнул в сторону потолка, где она всё ещё расхаживала над нами.
— У этой девчонки одна нога в настоящем, а другая в прошлом, от которого она бежит. Ты? Ты застрял в противоположном направлении.
Противоположном направлении. Точно. Прошлое. Будущее. Я даже не знаю, где я нахожусь половину времени.
ю— Какова твоя мысль?
— Вы двое продолжаете держаться друг за друга, будто тоните, — сказал он. — Обычно это плохо кончается.
— Всё кончается.
Он прочистил горло.
— Ты должен взять её куда-нибудь. В место с огнями, едой и другими людьми. Дай ей что-то настоящее наконец.
— Что?
— Свидание, — сказал он медленно, будто я был самым тупым ублюдком на свете. — Ты ведёшь себя так, будто прячешь её в лесу, как какой-то секрет. Отвези её в город нормально. Дай ей подышать.
— Мы не… — начал я снова, и он оборвал меня взглядом.
— Не лги, — сказал он. — Не мне. Ты можешь не хотеть признавать это, но эта девчонка уже осела в твоих костях, Аттикус. Запланировал ты это или нет.
Я с трудом сглотнул, глядя на пепел, слетающий с сигареты на холодный ветер.
Она бы возненавидела меня, если бы знала, о чём я думаю. Наверное, уже ненавидит — тихо, терпеливо. Может, поэтому она не борется. Потому что она уже смирилась. Со мной. Что я должен был на это сказать?
Я нашёл её в прихожей, когда она натягивала куртку. Её руки дрожали. Я шагнул ближе. Она отказывалась смотреть на меня, уставившись в пол.
— Тебе не обязательно идти.
Она сглотнула.
— Я хочу.
— Тогда почему ты дрожишь?
— Потому что ты ведёшь себя мило, — прошептала она. — И я не знаю, что с этим делать.
Мило. Господи. Слово ударило в голову, как мигрень. Она думает, это мило? Минимальный набор. Она знает разницу — она не глупая. Если это «мило», то какого хрена я, по её мнению, на самом деле? Мило. Какое бесполезное, грёбаное слово.
— Мы просто едим еду.
Она поправила куртку, заставила руки успокоиться и прошла мимо меня, будто ничего не случилось.
Она села рядом со мной в грузовик, пальцы спрятаны в рукава. Минимальный набор. Ей хватало и этого. Самого малого усилия, самого слабого жеста — и этого уже было достаточно, чтобы притягивать людей. Притянуть меня. И я ненавидел это.
Она не смотрела на меня, просто уставилась в окно, будто запоминала размытые огни фар и исписанные граффити переулки.
Я не спрашивал её, о чём она думает. Не хотел знать.
Дорога была тихой, если не считать редкого скрежета шин по льду. Мои костяшки болели от того, как сильно я сжимал руль, боль тянулась через предплечья в грудь. Я не мог перестать думать о разнице между её «минимумом» и моим «максимумом», о том, как она заставляла меня чувствовать себя обнажённым одним пожиманием плеч, одним взглядом.
Мы оказались в какой-то забегаловке на краю набережной, одном из немногих мест, работающих допоздна, где не воняло мочой и сожалением. Там были столики с треснутым красным винилом и отбитыми керамическими кружками. Мне понравилось сразу.
Она села напротив, руки сложены на столе, глаза бегали по ламинированному меню.
— Тебе не обязательно притворяться, что это нормально, — сказала она в конце концов, не поднимая глаз.
Нормально. Ничего в этом не нормально. Не она. Не я. Ничто из этого. Но она заставляет это чувствовать… будто почти могло бы быть, если бы я перестал всё портить.
Я отпил горького кофе.
— Это не так.
Это заставило её улыбнуться — едва заметно.
Мы заказали еду. Горячий бутерброд для неё, чёрный кофе и тарелка картошки фри для меня. Когда принесли, она ковырялась в еде, будто не была голодна, но всё равно съела каждый кусочек.
— Ты когда-нибудь делал это раньше? — спросила она, прожевав последний кусок корочки.
— Ел?
Она закатила глаза.
— Нет, встречался. Был нормальным.
Я откинулся на спинку кабинки, глядя на неё в тусклом свете.
— Нет.
Она моргнула.
— Ни разу?
— Никто не заставлял меня хотеть этого.
И это было правдой. Желание, похоть — всё это раньше было легко. Брать, ломать. Но это… это было другим. Опасным. Потому что я не привык хотеть кого-то без планов на то, что они исчезнут.
Затем она отодвинула тарелку, наклонилась ближе.
— Так почему ты делаешь это? Чтобы угодить Гейбу?
— Потому что ты тоже не нормальная.
Мы сидели так некоторое время. Никаких заявлений. Никаких натянутых улыбок. Просто два ёбнутых человека, притворяющихся, что мира снаружи не существует ещё немного дольше.
Она держалась близко ко мне, когда мы шли к грузовику, её пальцы один раз коснулись моих. Когда мы вернулись домой, она сразу пошла наверх. Я остался на кухне, допивая остатки кофе, который Гейб оставил на стойке.
Я слышал, как она ходит — она ничего не искала, просто двигалась, будто не хотела, чтобы ночь заканчивалась.
Через пять минут она тихо спустилась вниз. Она остановилась в арке кухни.
— Ты не поднимешься?
— Поднимусь.
— Когда?
Я поставил кружку в раковину и вытер руки о джинсы. Она следила за каждым движением, её грудь мерно поднималась и опускалась.
— Просто… поднимись, когда закончишь.
Она повернулась и ушла обратно в спальню.
Я стоял один на кухне ещё долго после того, как она поднялась наверх. Я провёл рукой по лицу, глядя в пустую раковину.
Что-то в груди ощущалось так, будто я проглотил что-то острое, и оно резало, пробиваясь вниз. Я оперся обеими руками на стойку и опустил голову.
Я оттолкнулся от стойки, схватился за край дверного проёма и вдохнул сквозь желание остаться внизу, пока вся ночь не исчезнет.