Волчий вой (ЛП)

Вот она опять. Пытается сделать из тебя то, чем ты не являешься.

28

Ни укуса

Я уже заканчивал вытаскивать хлам со двора — челюсть сведена так, что боль пульсировала в висках. Руки были стёрты в кровь, пальцы онемели от того, что я слишком долго сжимал вещи, которые не требовали такой хватки. Я всё ещё не ел и не говорил. Молчание давалось легче, чем слова.

Доска за доской, гвоздь за гвоздём — каждый был очередным оправданием, чтобы оставаться занятым. Если я построю достаточно барьеров из бесполезного дерева и ржавого металла, может, я смогу прожить остаток дня, не замечая, как она смотрит на меня.

Ничего не нужно было шлифовать, пилить или заколачивать — но я всё равно находил, чем заняться. Отделка просела, забор накренился, а может, стоило заново укрепить чёртово крыльцо, просто чтобы руки не простаивали. Кисти горели. Спина ныла. Я не мог остановиться.

Если я остановлюсь, я услышу это внутри своей груди или почувствую призрак её пальцев, скользящих по моим рёбрам.

Она вышла один раз, её обувь хрустела по инею. Её дыхание вырывалось короткими облачками, быстро таявшими в воздухе. Она остановилась в нескольких шагах позади меня, достаточно близко, чтобы я чувствовал её взгляд.

— Аттикус… ты уже несколько часов этим занимаешься.

Я не сводил глаз с доски передо мной.

— И что?

— Ты дрожишь.

— Я работаю.

— Ты истекаешь кровью.

— Значит, я работаю усерднее.

Я чувствовал, как она переносит вес, руки трут рукава, будто не знают, что с ними делать.

— Тебе не нужно наказывать себя, чтобы не смотреть на меня.

Молоток замер в воздухе. Мои плечи напряглись.

— Я не избегаю тебя.

Я хотел, чтобы она перестала, блядь, пытаться. Если бы она перестала, было бы легче. Нам обоим. Я сжал молоток сильнее, пока кожа на костяшках не натянулась. Если ей не всё равно, это только всё усложняет.

— Аттикус, — сказала она снова, на этот раз тише.

Я закрыл глаза на полсекунды — достаточно, чтобы холод проник глубже в лёгкие.

Скажи ей идти внутрь. Тебе это не нужно. Тебе не нужна она, стоящая здесь, будто она хоть что-то, блядь, понимает.

Я заставил себя снова открыть глаза.

— Иди внутрь, — буркнул я. — Замёрзнешь здесь.

Она постояла ещё минуту, тихо, затем её шаги сместились обратно к крыльцу. Я не обернулся, даже когда дверь за ней открылась и слабое тепло выплеснулось наружу.

Она скоро перестанет пытаться.

Я почти желал, чтобы это случилось сейчас, просто чтобы покончить с этим.

Пот стекал с моей челюсти, пропитывая футболку. Зрение затуманилось на секунду, истощение царапало края. Мне нужна была боль, отвлечение. Когда зрение наконец прояснилось, молоток выскользнул из пальцев и упал на землю, и я пошёл.

Я не заходил в трейлер неделями. Дверь тянулась по раме, вмёрзшая в лёд, я открыл её плечом. Холод внутри был хуже, чем снаружи, но там был тот же беспорядок, тот же спёртый воздух.

Я не стал возиться с обогревом или снимать куртку. Бессмысленно. Я сел на кровать и позволил своему весу упасть. Матрас был таким же жёстким, как я помнил, но моя спина не чувствовала этого. Мои мышцы тоже. Моя голова была за гранью, где ей было не всё равно.

Я уставился в потолок.

Думаешь, сможешь продержаться ещё долго, Аттикус? Ты обуза, которую она устанет нести. Она уже устала.

Холод впился в мой позвоночник, но я не мог заставить себя пошевелиться.

Сдайся. Перестань притворяться, что тебе, блядь, не всё равно.

— Тогда давай, блядь, убей меня. — Я зажмурился достаточно сильно, чтобы за пульсировала тупая боль.

Холод пробирался внутрь, оседая под кожей. В конце концов тяжесть за глазами утащила всё остальное вниз.

Я проснулся резко — грудь сжата так сильно, что первый вздох вырвался из меня с болью. Холодный воздух ударил в лёгкие и застрял там. Я сел слишком быстро, руки взлетели к рёбрам, пальцы впились, будто я мог заставить их работать.

В трейлере было тихо. Ни звука, кроме глухих ударов моего сердца. Моё дыхание вырывалось короткими, резкими толчками, которые ничего не заполняли.

Я попытался снова — быстрее, быстрее — но это только сжало грудь сильнее. Я сбросил одеяла. Мои ноги дёргались, пока пятки не ударились об пол. Толчок пронзил позвоночник. Не помогло. Ничто не помогало.

Мои руки тряслись так сильно, что я не мог их удержать. Матрас прогибался под каждой дрожью. Мои пальцы сжимались и разжимались без контроля.

Я прижал ладони к лицу, но давление только заставило дыхание сбиться сильнее. В ушах звенело достаточно громко, чтобы заглушить все остальные звуки.

Мне нужно было за что-то уцепиться — за что угодно. Я вцепился в край стойки и с трудом выпрямился.

Наклонился вперёд, прижался лбом к холодному металлу и попытался собраться. Дыхание вырывалось толчками, ударяясь о стойку.

Выглядишь жалко.

— Вот, — прохрипел я. — Наконец-то. Долго же ты.

Никакого продолжения.

Просто тишина.

Я оттолкнулся от стойки, грудь тяжело вздымалась.

— Скажи что-нибудь.

Моё дыхание снова участилось.

— Говори, — рявкнул я. — Ты никогда не затыкаешься.

Тишина.

Я схватился за край шкафчика, костяшки побелели.

— Ты в моей голове каждую, блядь, секунду, — закричал я, дыхание вырывалось из меня. — Где ты, блядь, сейчас?

Снова ничего.

Тишина давила сильнее, чем паника.

— Скажи что-нибудь! — закричал я, голос сорвался. — Ты хочешь разрывать меня на части через день — сделай это! Сделай это сейчас!

Я ударил кулаком по стойке.

— Нет? Ты молчишь сейчас? Сейчас, когда я не могу, блядь, дышать?

Моя грудь сжалась снова — сильно и быстро. Зрение затуманилось.

— Ты говоришь, когда она рядом, — выдохнул я. — Ты говоришь, когда я пытаюсь уснуть. Ты говоришь, когда я пытаюсь работать. А сейчас? — Моё горло горело. — Сейчас ты молчишь?

Ещё один резкий вдох разорвал меня — тонкий и бесполезный.

— Давай, — выдавил я. — Скажи это. Скажи, что она уйдёт. Скажи, что я никто. Скажи, чтобы я исчез, чтобы я просто, блядь, сдох. Разве это не твоё любимое дерьмо, которое ты шепчешь?

Я сполз по шкафчику, пока не ударился об пол. Колени подтянуты, руки сжимают затылок, пытаясь заставить воздух войти в лёгкие.

Моё дыхание вырывалось тяжёлыми, неровными глотками.

Я вытер холодный пот с лица дрожащей рукой.

— Логично. Ты громкий, когда я не нуждаюсь в тебе. Исчезаешь, когда нуждаюсь.

Тишина держалась. Я не знал, делало ли это лучше или в десять раз, блядь, хуже.