Волчий вой (ЛП)

Я вышел из трейлера до того, как иней успел окончательно меня окоченеть, мои ботинки скрежетали по мёрзлой земле на обратном пути к дому. Доски лежали в беспорядке, гвозди наполовину зарыты в снег.

Я поднял молоток, чувствуя, как его вес ложится в руку, и начал снова.

Гейб нашёл меня вскоре после этого. Он не заговорил, но остался на краю крыльца, наполовину в тени, наблюдая, не выдавая ничего.

— Ты пытаешься убить дом до того, как зима закончится?

Я забил очередной гвоздь в ту же доску, которую уже укрепил дважды.

— Он скрипит.

— Это дерево, — рявкнул он. — Ему положено.

Молоток замер на полпути, моя рука дрожала от напряжения.

— Хочешь сказать мне, что, блядь, на самом деле происходит между вами? Становится только хуже.

— Ничего не происходит, — буркнул я, опуская молоток. — Она здесь. Я здесь. Вот и всё.

— Это не всё. Есть еще что-то.

Я наконец повернулся к нему. Выражение его лица было не осуждением — это было понимание, и от этого становилось только хуже. Он вздохнул, проведя рукой по рту.

— Слушай. Я видел мужчин, которые сжигают себя дотла, прежде чем признаться, что им страшно. Не будь одним из них.

— Мне не страшно.

— Да? — Он приподнял бровь. — Тогда объясни, почему ты здесь, пытаешься выпарить свою душу в заснеженном дворе?

Он был прав. Внутри мы продолжали дрейфовать в одни и те же узкие карманы пространства — я проходил через кухню за водой, она стояла у раковины; я брал сигареты из спальни, она сидела, сжавшись в комок на краю матраса. Каждый раз, когда её шаги смягчались за моей спиной, я чувствовал, как она пытается сжаться, чтобы не занимать воздух.

— Просто забудь об этом на один день, — сказал он. — Переведи дух, прежде чем упадёшь лицом в пол.

Он повернулся обратно к крыльцу, к своему кофе, к части дома, которая не грозила развалиться по всем швам. Шэдоу скользнула мимо меня немного позже, направляясь внутрь. Она не заговорила, но двигалась вдоль стены, будто не хотела занимать пространство. Её глаза опустились на мою руку, затем отвелись так же быстро.

Мне хотелось пробить кулаком сайдинг или схватить её и, блядь, встряхнуть.

Ужин был ничем. Гейб ушёл рано, сказав, что устал — а не то, что гниль пожирает его изнутри. Я поднялся наверх, как только дверь за ним закрылась.

Я не включал свет в комнате. Единственное свечение шло из коридора, разливаясь по половицам.

Я сидел на краю кровати с сигаретой, зажатой между пальцами.

Прошло всего несколько мгновений, прежде чем она появилась в дверях.

— Ты достаточно долго меня избегал, Аттикус.

Она бросила моё имя в конце, будто оно было отвратительным на вкус.

— Я работал, Шэдоу.

— Ты прятался. Ты, блядь, спал в трейлере.

Я выдохнул, глядя, как дым вьётся к потолку, будто мог унести меня из этой комнаты в другую жизнь.

— И что?

— Думаешь, если не смотреть на меня, всё пройдёт? — огрызнулась она. — Думаешь, если утопишь себя в грёбаных гвоздях и снегу, это отменит то, что случилось? То, что мы сделали?

Я встал слишком быстро.

— Хочешь поговорить о том, что мы сделали? — сказал я, шагнув к ней. — О какой части? О той, где ты сказала, что тебе лучше, или о той, где заползла обратно в кровать, будто сама этого хотела?

Её рот открылся.

— Давай, — сказал я, вгрызаясь в слова. — Скажи это. Скажи, что это что-то значило.

Она шагнула ко мне, приподняв подбородок.

— Ты так, блядь, боишься нуждаться в ком-то, что лучше сожжёшь всё это место дотла, чем признаешь это.

— Думаешь, я боюсь нуждаться в тебе?

— Думаешь, ты единственный, кого бросали? — продолжила она, толкая меня в грудь. — Думаешь, ты монополизировал все виды боли на этом, блядь, рынке?

Я перехватил её запястья, прежде чем она успела толкнуть меня снова, её дыхание сбилось.

— Не толкай меня, блядь, Шэдоу.

Она вырвалась.

— Хочешь ударить что-то? Ударь меня.

— Что?

— Ты слышал, — сказала она, отступая назад, раскинув руки. — Разве не этого ты хочешь? Кого-то, кому можно причинить боль? Что-то, что можно винить?

Мой желудок скрутило.

— Не говори такого.

— Почему нет? Ты делал и хуже. Давай. Разрушь меня, как всё остальное, тогда ты наконец получишь то, чего хочешь.

Я отвернулся и выбежал из комнаты, вниз по лестнице, из дома, в темноту. Мёрзлый гравий хрустел под моими ботинками, пока я топал к деревьям. Я продолжал идти — быстрее, дальше, — желание сбежать колотилось в груди, как барабан. Я хотел потеряться. Я хотел убежать от всего, но я слышал это — звук моего сердца, бьющегося в груди, громче с каждым шагом.

— Аттикус.

Я остановился.

— Аттикус… — сказала она снова, на этот раз громче.

Я повернулся и увидел её стоящей в дверном проёме, едва различимой в тусклом свете дома. Её тело было не больше силуэта. Её глаза шарили по темноте, будто она пыталась понять, что происходит. Я чувствовал, как мой пульс замедляется, тяжесть ночи давила на меня.

Она сделала шаг ко мне, а затем ещё один, пока не оказалась на расстоянии вдоха.

— Ты не уйдёшь. — Её рука потянулась к моей. — Мне нужно, чтобы ты вернулся… пожалуйста.

Я не думал, когда она потянула меня обратно внутрь — просто шагнул в тепло комнаты и закрыл за нами дверь. Мы не стали тратить слова. Она не ждала разрешения. Она просто двинулась, потянув меня к кровати, будто это был единственный язык, который у нас остался. Тот, в который падаешь, когда достаточно разорвали друг друга на части, чтобы тишина казалась легче, чем правда.

Я упал на матрас рядом с ней, и её руки колебались полсекунды, прежде чем стали целенаправленными. Я притянул её ближе, мои руки блуждали по всему её телу.

Она пошевелилась подо мной — то, как наши тела подходили друг другу, даже когда всё остальное не подходило, — ощущалось мягче, чем должно было быть. Я не заслуживал этого комфорта. Не заслуживал её вообще. Но я держался, потому что отпустить значило бы встретиться лицом к лицу с тем, кем мы стали.

Она прижалась губами к моей шее, её дыхание тёплым на моей коже. Её руки нашли мои, сжимая мягко, будто она удерживала меня на земле.

— Я не хочу больше ссориться.

Я притянул её ближе, чувствуя тяжесть всего, через что мы прошли, давящую на меня. Я позволил себе заснуть с ней в руках. Никто из нас не пытался сбежать. Мы были спутаны вместе в темноте — две сломанные души, цепляющиеся друг за друга.

И я, Аттикус.