Волчий вой (ЛП)

Но знание не стёрло того, как её слова врезались в память. В ту часть, которая уже вся в шрамах.

18

Ненависть

Я проснулся так, будто меня выдернули из кошмара — мои руки сжались в кулаки ещё до того, как я понял, почему. На секунду я не узнал потолок надо мной. Не узнал тяжести одеял.

Я не помнил, чтобы вставал с этого грёбаного дивана.

Пульс гулко стучал в ушах, когда я приподнялся, всё плыло перед глазами. Комната крутанулась раз, другой и замерла. Я моргнул, сглотнул, попытался вспомнить, что было последние часы, — но ничего. Просто провал. Темнота и полное истощение.

Затем ударил холод — он сковал мои пальцы в ту же секунду, как они покинули одеяла. Дровяная печь, должно быть, снова прогорела.

Я свесил ноги с края кровати — холод ударил по коже, и я вздрогнул. Провёл ладонью по лицу, смахивая остатки сна, заставляя себя дышать ровнее.

Шэдоу не пошевелилась.

Она свернулась на дальнем краю кровати, одеяло сбилось вокруг неё, будто она пыталась исчезнуть в ткани. Её губы были приоткрыты, дыхание поверхностным и едва заметным в холодном воздухе. Она выглядела такой хрупкой.

Моё горло сжалось. Я отвернулся, прежде чем это могло превратиться во что-то ещё, прежде чем я совершил ошибку, подумав, что это значит больше, чем есть.

Я медленно встал. Холод пополз за мной, забирался под одежду, впивался в кожу, будто напоминал о том, что я пытался забыть. Я не помнил, как здесь оказался. И уж точно не хотел этого.

Я натянул вчерашние джинсы, взял свежую футболку и спустился вниз, где Гейб ждал с термосом чёрного кофе и рулоном малярного скотча, продетым сквозь пальцы.

— Задняя ванная — всё, что осталось, — сказал он, даже не потрудившись поздороваться.

— Логично. — Я взял кружку, которую он протянул, не поблагодарив, и осушил половину двумя глотками.

Мы начали до того, как солнце полностью взошло. Ванная была в ужасном состоянии. Вода просочилась сквозь половицы из-за унитаза, который, по словам Гейба, не работал годами. Гипсокартон местами был губчатым, мягким на ощупь и в пятнах от старых протечек, с которыми никогда должным образом не разобрались. Плесень покрывала углы, как чёрные вены.

— Ты уверен, что это можно спасти? — спросил я, закатывая рукава выше локтей.

Гейб почесал челюсть, сканируя каркас.

— Всё можно спасти, если достаточно усердно работать. Вопрос в том, стоит ли оно усилий.

— История моей грёбаной жизни.

Гейб тихо фыркнул носом.

— Ты спал?

— Достаточно, — сказал я.

Он кивнул. Он всегда делает так — позволяет тишине ответить за меня, а затем решает, сколько хочет знать. Я чувствовал, как он откладывает это в своей голове.

Молоток завибрировал до плеча, когда я опустил его слишком сильно.

Он протянул мне другой без комментариев. Мне нравилось это в нём. Немного и ненавидел тоже.

После этого мы работали в ритме. Гейб занимался верхними панелями, отмеряя новые балки, пока я вырывал половицы и вытаскивал их наружу по одной. Солнце в конце концов пробилось сквозь дымку снаружи, ловя пылинки, которые наполняли комнату, как призраки. Моя футболка промокла насквозь к тому времени, как я поднял последнюю половицу.

Я был на полпути к установке новой фанеры, когда услышал скрип половиц в коридоре. Она замерла прямо за дверью ванной, не говоря ни слова.

Я не поднял взгляда. Но я чувствовал её — в своей коже. В своих грёбаных зубах.

Гейб тоже не обратил на неё внимания. Он передал мне следующую полосу молдинга, будто не было ничего странного в том, что она встала, тихая, и стоит достаточно близко, чтобы я чувствовал её тепло, но недостаточно близко, чтобы прикоснуться.

В конце концов она села в углу, подтянув колени, обхватив их руками, будто пыталась удержать себя от того, чтобы не разлиться. Она смотрела, как мы работаем, её глаза отслеживали всё — каждый гвоздь, каждый отрез, каждую каплю пота у меня на шее.

Я чувствовал её взгляд, как тяжесть между лопатками. Как когда стоишь слишком близко к краю крыши и знаешь, что можешь шагнуть вниз, если захочешь.

Я уронил шуруп. Он проскользил по полу, громко в тишине.

— Блядь, — буркнул я.

Её голова наклонилась. Едва заметно.

— Это больно?

Я замер, инструмент на полпути к стене.

— Что?

Она не сказала: твои руки. Твоя голова.

— Только когда промахиваюсь.

К тому времени, как стены были возведены, а старая сантехника вырвана с корнем, мы оба были вымотаны. Гейб отступил назад, скрестив руки, оглядывая то, что мы сделали.

— Почти готово, — буркнул он.

— Почти, — повторил я.

Но я уже смотрел не на комнату. Я смотрел на неё. Я знал, даже прежде, чем она открыла рот, что этот день ещё не закончил меня мучить.

Она подождала, пока Гейб уйдёт из дома.

Он сказал что-то о том, чтобы взять что-то из сарая, но я знал: он даёт нам пространство. Он знал, как выглядит напряжение, когда оно сидит между двумя людьми и начинает гнить. Он наблюдал, как оно нарастает неделями. Позволял ему разлагаться.

Она стояла в середине коридора, босиком, её волосы были влажными после душа. Сегодня она выглядела иначе — чище, менее похожей на труп. Но это не изменило того, как она смотрела на меня, будто я был монстром под её кроватью. Тем, от кого она натягивает одеяло повыше, даже если никогда не отодвигается достаточно далеко, чтобы быть в безопасности.

— Мне не следовало уходить, — сказала она, голос напряжённый и тонкий. — Я просто…

— Ты мне ничего не должна, — перебил я, прежде чем она успела закончить.

Её рот сжался.

— Я сказала это не потому, что думаю, что должна. Я сказала это, потому что имела это в виду.

Я рассмеялся.

— Вот как?

Она вздрогнула, будто я ударил её.

— Да. Вот как.

На секунду мы просто смотрели друг на друга — два волка, кружащих вокруг одной туши, и ни один не хотел уходить. Может, в этом и была проблема. Никто из нас не знал, когда остановиться, когда признать поражение. Когда посмотреть на сломанную вещь между нами и сказать: «Это уже, блядь, не спасти».

— Ты всегда так делаешь. Отталкиваешь меня, будто я должна, блядь, извиняться за то, что существую.

— Нет, — сказал я. — Я отталкиваю тебя, потому что знаю, что происходит, когда не делаю этого.

Её челюсть сжалась.

— Думаешь, я не понимаю? Думаешь, я не знаю, что ты делаешь?

— Думаешь, ты знаешь меня? — Я шагнул в её пространство, воздух между нами стал заряженным и тяжёлым и таким, блядь, горючим, что я чувствовал, как моя кожа подёргивается.