Волчий вой (ЛП)

— Я знаю достаточно, — сказала она, голос сорвался. — Я знаю, что ты злой. Я знаю, что ты ёбнутый. Я знаю, что ты ненавидишь, что я всё ещё здесь.

— Тогда какого хрена ты всё ещё здесь? — рявкнул я, слова вырывались из горла, как стекло. — Почему ты не ушла и не осталась там, если ты так меня, блядь, ненавидишь?

— Я ненавижу тебя! — закричала она, сжав кулаки. — И именно поэтому я здесь. Потому что ты заставляешь меня чувствовать. Я ненавижу, что ты привёз меня сюда. Я ненавижу, что каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю всё то, блядь, чего клялась, что больше никогда не захочу!

— Тогда, блядь, уходи.

— Я пыталась! — Её голос сорвался. — Но я вернулась, потому что… потому что ты единственное, что кажется реальным. И это я тоже ненавижу.

Мы стояли так, оба дрожали — от ярости, или адреналина, или горя, я не мог сказать.

— Знаешь, в чём твоя проблема? — сказал я, шагнув ещё ближе, пока не увидел, как её грудь поднимается и опускается, будто ей не хватало воздуха. — Ты хочешь, чтобы тебя спасли, но не хочешь, чтобы тебя видели. Ты хочешь, чтобы кто-то оттащил тебя от края, но не хочешь, чтобы они смотрели на то, что с тобой сделало падение.

— А ты, — прошептала она, сильно моргая, — ты хочешь, чтобы кто-то прикасался к тебе — но только если они делают это с ненавистью.

Она всегда видела слишком много.

Вместо того чтобы отступить, она схватила меня за запястье.

— Что мы делаем, Аттикус?

— Медленно умираем.

Её пальцы сжались, она потянула один раз — едва заметно, но этого было достаточно, чтобы мои ноги сдвинулись. Мы пошли к лестнице, её рука всё ещё лежала на мне, пока первая ступенька не скрипнула, и тогда она отпустила. Я последовал за ней наверх, не думая, каждый шаг тяжелее предыдущего.

У двери спальни она не колебалась и не оглядывалась на меня. Я закрыл за нами дверь.

Она не просила меня прикасаться к ней.

Она села на кровать, в полутени тусклого жёлтого света, сочившегося сквозь окна, её бёдра чуть раздвинуты, край коротких пижамных шорт поднялся достаточно высоко, чтобы показать кожу, на которую я не позволял себе смотреть больше секунды. Кожу, которую я представлял, как кусаю, метчу, провожу по ней зубами, пока она не начнёт умолять умереть.

Я не знал, как любить нежно. Я знал только, как трахать, будто это оружие. Но что-то в том, как она посмотрела на меня в тот момент, заставило меня замереть.

Достаточно долго, чтобы почувствовать, как страх ползёт вверх по позвоночнику и оседает в горле.

Я опустился на колени перед ней, мои руки упёрлись в её бёдра, мои глаза впились в её, будто я ждал, что она плюнет мне в лицо. Скажет, что мне не позволено хотеть её так. Что я не заслуживаю прикасаться к чему-то настолько сломанному.

Она наклонилась вперёд, её пальцы сжали перед моей футболки. Её поцелуй был солёным и полным страха, и всего, что мы никогда не говорили.

Я поцеловал в ответ, будто пытался запомнить форму её печали. Мой язык медленно скользнул по её. Зубы поймали её нижнюю губу. Её ноги сжались вокруг моей талии.

Я встал, поднял её и уложил на кровать. Её футболка слетела первой. Затем шорты. Затем колебания.

Она дрожала — едва заметно, и когда я провёл ладонями по внутренней стороне её бёдер, она открылась мне, будто бросая вызов — докажи, что я права. Что ты возьмёшь, что захочешь, и оставишь меня ещё более пустой, чем прежде.

Я медленно поцеловал её внутреннюю часть бедра, позволив своему дыханию танцевать над её киской. Она застонала, когда я лизнул её, мой язык провёл по её клитору, будто я проверял пределы её контроля. Я не остановился, когда её бёдра дёрнулись, или когда её пальцы запутались в моих волосах, а её бёдра начали дрожать. Я хотел, чтобы она развалилась на части для меня — не из-за призраков, всё ещё царапающих её позвоночник.

Она кончила громко — рваное рыдание вырвалось из её горла, когда она выгнулась навстречу моему рту и разбилась в моих руках. Я забрался на неё, поцеловал её ключицу и вошёл в неё так, будто родился для этого — медленно, дюйм за дюймом, пока её ногти не впились мне в плечи и она не ахнула, будто я выбил из неё дыхание.

Её ноги обхватили мои бёдра. Каждый толчок был преднамеренным. Будто я мог вытрахать каждого демона, который когда-либо заставлял её кровоточить. Она всхлипнула, когда я попал в нужное место. Застонала, когда я замедлился.

— Ты ощущаешь, как грёбаное прощение.

Слеза скатилась по её щеке, её руки дрожали на моём лице.

— Я бы хотела, чтобы ты просто позволил мне умереть, — прошептала она.

Я замер.

Затем поцеловал её сильнее.

— Я не знаю, как отпустить тебя. Так что не смей, блядь, просить меня об этом.

Она просто прижала меня крепче. Позволила мне остаться внутри неё, пока мы оба разваливались на тысячу разных способов — и это уже не было сексом. Это было выживанием.

Тишина после этого не была миром.

Её пальцы рассеянно скользили по одному из моих шрамов, пока я смотрел на стену над её головой. Там был тёмный сучок в дереве, похожий на глаз. Это была та часть, которой я так и не научился делать.

Она свернулась плотнее, её ноги переплелись с моими, щека прижалась к моей груди, будто ей там самое место. И, может, так оно и было — по крайней мере, на сегодня. Но тяжесть её головы над моим сердцем не успокаивала меня так, как должна была. Она заставляла мою кожу чувствовать себя слишком тесной.

Её кончики пальцев снова скользнули по моим рёбрам — мягко, будто она вообще не осознавала, что прикасается ко мне.

Она больше не плакала. Она замолчала после того, как прошла последняя волна, и я не двигался.

Комната была тусклой, освещённой лишь раздробленным сиянием одинокой лампы.

Она пошевелилась — едва заметно. Её бедро коснулось моего.

— Ты всё ещё не спишь.

— Я и не говорил, что сплю, — ответил я.

Она не двинулась. Просто прижалась лицом сильнее к моей груди, будто если останется достаточно близко, то сможет притворяться, что мира не существует за пределами этой кровати.

После долгой паузы она прошептала:

— Я не имела это в виду.

Я не спросил — что именно.

— Я не имела в виду, что хочу умереть.

— Я знаю.

— Ты слишком громко думаешь, — пробормотала она.

— Я не думаю.

Она выдавила слабый смешок.

— Врёшь.

Ага.

Врёшь.

Я закрыл глаза и позволил ей дышать рядом со мной, прекрасно зная, что запоминаю что-то, что в конце концов мне придётся вырвать из себя.