Страница 55 из 101
Я посмотрел вниз. Веник выскользнул из моей хватки, когда тишина хлынула обратно. Я выдохнул сквозь зубы, стряхивая напряжение с плеч.
— Пошёл ты, — буркнул я.
Ты сделал это с собой сам. Я просто напоминаю.
Он замолчал. Я снова остался один — с чем-то, что больше не нужно строить, с чем-то, что больше не нужно рвать на части, и ничем, что отвлекло бы меня от правды.
Внутри стало невыносимо. Не потому, что я скучал по ней — я отказывался допускать подобные заблуждения, — и не из-за этого грёбаного голоса. А потому, что пустота, которую она оставила, снова ощущалась… беспорядочной. Она забрала с собой шум, к которому я, сам того не заметив, привык. Что-то, обо что можно было толкаться, чтобы не слышать собственных мыслей.
Снег кружился медленными, ленивыми спиралями и оседал на сложенных дровах у сарая. Поленница была уже достаточно высокой, чтобы пережить две зимы, но это не помешало моей руке сжаться вокруг топора. Я поставил первое полено на чурбак и долго стоял над ним. Я чувствовал, как давит неподвижность. Я ненавидел, что замечаю это. Ненавидел ещё больше, что поймал себя на мысли об этом. Поэтому я поднял топор.
Первый удар пришёлся криво — отдал в плечо, линия боли достаточно яркая, чтобы я стиснул зубы. Дерево раскололось неровно. Я поставил следующий кусок, раздражение закипало под рёбрами, и ударил снова. На этот раз лезвие прошло чисто насквозь с резким треском, эхом разнёсшимся по поляне.
Звук мгновенно поглотил лес. Но удар ощущался хорошо.
Это было то, что я понимал. Простое уравнение: давление, сила, перелом. Никакой интерпретации. Никакого подтекста. Никакой лжи, сказанной дрожащими пальцами или опущенными глазами. Никаких странных, невысказанных ожиданий, которые я не мог расшифровать. Просто правда физического последствия.
Я ударил снова. И снова.
Щепки разлетались веерами осколков, разбрасываясь по снегу, как крошечные кости. Моё дыхание сгущало воздух передо мной. Ладони горели, но боль была спутником, с которым я умел работать.
Я потерялся в ритме — подъём, удар, треск, россыпь. Я позволил миру сузиться, пока не осталось ничего, кроме звука раскалываемого дерева и биения пульса в ушах. Пот собирался под воротником, только чтобы замерзнуть по краям, когда ветер проходил по поляне.
В какой-то момент моё тело начало дрожать от перенапряжения — недостаточно, чтобы остановить меня, но достаточно, чтобы напомнить, что под всей этой яростью и дисциплиной я всё ещё был из чего-то мягкого. Но я не остановился. Не мог. Если я остановлюсь, я буду думать. Если я буду думать, я буду слушать. А если я буду слушать, я услышу тишину внутри меня, отвечающую мне в ответ.
И я не был готов к этому ублюдку прямо сейчас.
В конце концов топор выскользнул, соскользнув с онемевших пальцев и упав в снег с глухим, окончательным стуком. Я стоял над ним, грудь тяжело вздымалась, дыхание дымило на холодном воздухе. Поляна слегка кружилась, когда я выпрямился. Мои мышцы вибрировали. Я вытер рот тыльной стороной запястья и почувствовал вкус железа.
— К чёрту это.
И в один странный, неловкий момент я задался вопросом, почему я здесь, на холоде, размахиваю топором, вместо того чтобы быть там, где всё ещё лежали её вещи.
Я стоял на краю крыльца, скрестив руки, воздух с каждой минутой становился холоднее. Челюсть болела от того, как долго я её сжимал. Ботинки так и тянули в Вексфорд — перерыть всё, найти её, увидеть своими глазами. Она не бросила. Просто взяла передышку. И я это знал.
Мне следовало знать. Следовало ожидать этого в ту же секунду, как она появилась снова.
Её тело вывалилось из леса, будто её проглотили и выплюнули обратно просто ради удовольствия. Её толстовка промокла насквозь, прилипла к рёбрам. Колени были содраны в кровь. А её руки — блядь — её руки были грёбаным холстом свежих следов от уколов.
Я не пошевелился, когда она вышла на поляну. Даже когда её глаза наконец встретились с моими, когда её губы приоткрылись и её голос вышел хриплым.
— Я вернулась.
Я всё ещё не двигался. Если бы я пошевелился, я бы схватил её сильно. Я бы тряс её. Я бы закричал, пока горло не разорвётся, потому что какого хрена она наделала, и почему это, блядь, так сильно болит?
Она сделала ещё один шаг вперёд, и её тело подкосилось. Я поймал её, прежде чем она упала в грязь. Она не сопротивлялась, когда я подхватил её на руки, не сказала ни слова, когда я занёс её в дом и уложил на кровать. Я схватил одеяло с края кровати и набросил его на неё. Я больше не смотрел на неё, когда отступил назад.
— Поспи, — буркнул я. — Утро тебе не понравится.
Её дыхание замедлилось, когда она свернулась калачиком, её тело дрожало под тяжестью одеяла, подёргиваясь от того яда, что всё ещё жевал её вены.
Я развернулся и пошёл дальше, пока не дошёл до гостиной. Я скинул ботинки сильнее, чем нужно, отправив их скользить по полу, и опустился на край дивана.
Я уставился на свои руки. Шершавые. Рассечённые костяшки. Она даже не посмотрела на меня, а я всё равно поймал её. Потому что я грёбаный идиот.
Я ненавидел её. Блядь, как же я ненавидел её. Не за наркотики, не за то, как она врала сквозь зубы, будто это было её второе «я». Я ненавидел её за то, что она во мне пробуждала. За то, как я постоянно ловил себя на том, что смотрю на неё, когда она не смотрит в ответ. За тот факт, что я знал — до самого грёбаного мозга костей, — что если она попросит меня простить её, я прощу.
Ветер снаружи усилился, заставляя дверь дребезжать в косяке, и ночь просачивалась глубже сквозь стены.
Я не хотел слышать её голос сегодня ночью. Оправдания. Тихие извинения в её тоне. Я не хотел видеть, какой маленькой она выглядела, свернувшись на той кровати, как она дурно пахла, насколько, блядь, хрупкой она была.
Я откинулся на спину на диване, пружины заскрипели под моим весом, и уставился в потолок, будто он мог наконец дать мне ответ, который объяснил бы, зачем я вообще привёл её сюда.
Я приехал в Вексфорд, чтобы начать заново. Очиститься по-другому.
Но, может, тьма во мне не осталась в прошлом городе. Может, она присоединилась к поездке и ждала нужную девушку, чтобы разбить её в своих руках. Может, мне никогда не суждено было быть кем-то большим, чем человек, который одной рукой протягивает спасательный круг, а другой держит нож.
Я закрыл глаза и попытался не думать о том, что я сделаю, если она не переживёт эту ночь.