Волчий вой (ЛП)

Ты знаешь, она не вернётся.

17

Желание

Солнце взошло без неё. Оно вырезало золото на горизонте, будто ему было не всё равно на человечество, чтобы дать нам что-то красивое — истекающее светом над замёрзшими верхушками деревьев. Она не вернулась в середине ночи. Ни до рассвета. Ни когда ветер выл достаточно громко, чтобы стены дома задрожали. Она так и не пришла. Я не стал её искать.

Я спустился вниз. Гейб уже встал и двигался, я чувствовал остатки завтрака и запах свежесваренного кофе. Этот человек никогда не спал позже рассвета, будто время могло наказать его за это. Сначала он ничего не сказал, когда я вошёл на кухню. Его руки были скрещены на груди, сигарета заткнута за ухо, другая рука обхватывала чёрную кружку.

— Она не вернулась, да?

Я один раз покачал головой.

Взгляд Гейба пригвоздил меня к месту — это был тот самый взгляд, от которого хочется исчезнуть, лишь бы он прекратился.

Я ненавидел это. Я ненавидел его за то, что он всё это видел. Я ненавидел себя за то, что позволил ему это увидеть. Как дурак, я хотел признания своих провалов. И он дал мне это — холодный, уверенный, немигающий.

Он сделал глоток, хмыкнув над краем кружки. Тишина между нами стала тонкой.

— Я предупреждал тебя.

Я медленно выдохнул, ровно.

— Я не просил твоей мудрости, старик.

— Это не меняет того, что я дал её. — Он взял сигарету из-за уха и прикурил её той же рукой, что держала кружку.

Я промолчал. У меня не было оправданий, и я не хотел признавать ту часть себя, которая разламывалась, как прогнившая половица под слишком большой тяжестью.

— Думаешь, она мертва? — спросил я.

Он выпустил дым через нос, сузив глаза.

— Думаешь, я был бы таким спокойным, если бы думал, что она мертва?

Он уставился в лес, будто, может быть, знал, в каком направлении она ушла. Может, он уже видел это раньше — какую-то версию её или меня, или того, какой бы ёбаный хаос мы ни притащили в его тихую жизнь. Он не заговорил снова, пока я не повернулся к дровяной печи.

— У нас есть работа, — сказал он. — Кухня сама себя не закончит.

Я не сказал ни слова, хватая монтировку с верстака. Я не стал ждать, пока Гейб даст указания. Мне нужно было что-то разорвать на части. Во что-то вложить кулаки, что не будет кровоточить.

Он смотрел на меня слишком долго, затем поставил коробку с шурупами и надел перчатки.

— Начни со шкафчиков. Вырвем их все и отстроим заново от стоек.

Я кивнул и засунул монтировку под первый шкафчик. Дерево закричало, будто знало мою злость. Щепки разлетелись по полу.

В работе нет лжи. Она не предаёт и не увиливает. Ударил — сломалось. Нажал — поддалось. Мир должен был быть таким. Люди должны были быть такими простыми. Она должна была быть простой. Но не была. Ничто не было.

Гейб работал позади меня — тише, более методично. Он был из тех, кто отмеряет дважды, даже когда уже знает ответ, кто сверлит в тишине и позволяет звуку прогресса заполнять пространство, где эмоциям не место. Я завидовал ему за это. За то, как он мог строить вещи, не чувствуя каждый грёбаный гвоздь.

Но я был устроен не так. Я был кровью под ногтями и сигаретным пеплом на ветру. И каждый шкафчик, который я вырывал из стены, был будто я вырезал ещё один кусок из себя.

Солнце поднималось выше, припекая сквозь окна, несмотря на начавшийся ленивый снегопад. Пот пропитал воротник моей футболки, приклеив его к шрамам на рёбрах, и всё равно я не останавливался. К полудню кухня выглядела как зона боевых действий — шкафчики в щепках, плитка треснула, инструменты разбросаны по полу, как потери. Мои костяшки снова были содраны. Рассечены от того, что сжимал слишком сильно. Кровоточили в пыль.

Гейб протянул мне новую дрель, когда моя сдохла, передал уровень, когда я начал каркас новых полок, кивнул, когда я выровнял всё идеально, даже не проверяя.

— Ты всё ещё работаешь так, будто пытаешься что-то похоронить, — сказал он. — Это дерьмо не остается похороненным, Аттикус. Ты знаешь.

Я не ответил. Я знал: если открою рот, оттуда выйдут не слова — выйдет что-то неузнаваемое. Я носил эту злость годами. Теперь у неё было лицо. Имя. И она была где-то там, наверное, свернулась в лестничном пролёте или на чьём-то заднем сиденье, вкалывая себе дозу руками, которые раньше дрожали, когда я смотрел на неё.

Боже, как я ненавидел её. Ненавидел, как легко она сделала себя частью моего мира, как быстро зарылась в тишину, которую я раньше носил, как броню. И каждый раз, когда я поворачивал голову, я ожидал увидеть её свернувшейся на диване, укутанной в это драное одеяло или натягивающей рукава на кисти. Я ненавидел, что всё ещё ждал. Всё ещё, блядь, ждал.

— Аттикус, — сказал Гейб, на этот раз тише.

Я поднял взгляд от того места, где стоял на коленях, потерявшись в ритме забивания фанеры поверх плинтусов.

— Хочешь сказать мне, какой план, если она не вернётся?

Молоток замер в моей руке. Я встретил его взгляд и позволил правде выскользнуть наружу, прежде чем успел проглотить её.

— Она вернётся.

Он задержал взгляд на мне ещё мгновение, затем кивнул, будто это был единственный ответ, который он ожидал от такого, как я.

Небо стало цвета мокрого пепла к тому времени, как мы убрали инструменты. Сумерки стекали по линии деревьев. Гейб не говорил много, направляясь обратно к сторожке, потирая плечо, как всегда, когда день брал своё. Я позволил ему уйти молча. Кухня была готова. На одну вещь меньше, на которой можно сосредоточиться. На одну вещь меньше, чтобы не дать мне думать.

И вот тогда это пришло — скользнуло в мои рёбра, как холодная рука.

Я стиснул челюсть.

— Не сегодня.

Никогда.

— Заткнись.

Ты ждёшь призрака.

— Я сказал, заткнись. — Я схватил веник сильнее, чем нужно, его щетина скребла по полу, разгоняя пыль.

Ты притворяешься, что не знаешь, почему тебя это волнует.

— Не волнует.

Врёшь.

Моя рука сжалась вокруг веника, пока костяшки не побелели.

Хочешь знать, почему это больно? Ты думал, что, втащив её в свой мир, сделал её своей. А она всё равно ушла.

Я закрыл глаза, дыхание обжигало.

— Ты нихера не знаешь.

Я знаю тебя. Я — это ты.

— Нет, ты то, что от меня осталось. Это разные вещи.

Называй это как хочешь, лишь бы заснуть. Но она не вернётся. И ты злишься не из-за этого — ты боишься.

Я выпрямился.

— Я ничего не боюсь.

Вот именно. Так почему твои руки дрожат, Аттикус?