Волчий вой (ЛП)

Она перевернула страницу одним пальцем.

— Ты во мне кое-что пробуждаешь, Аттикус, это я тебе точно скажу.

Я взял шпатель и опустился на колени у стены напротив неё, нанося состав на крошечный треснувший угол медленными мазками. Я чувствовал, что она смотрит на меня — пытается понять, взорвусь я или буду молчать.

— Ты всегда такой злой, когда работаешь?

— Только когда мне не нравится тот, на кого я работаю.

Её смех в этот раз не был мягким. Он был резким.

— Ты работаешь на Гейба.

Теперь я посмотрел на неё. Тёмные круги под её глазами были светлее, чем раньше. Но её рот — этот грёбаный рот — всё ещё знал, как изогнуться во что-то жестокое.

— Я не о Гейбе.

Она напряглась, плечи чуть сжались.

Я встал, шпатель всё ещё в руке, моя тень упала на неё, когда я шагнул ближе.

— Ты ненавидишь меня, — сказал я. — Но ты не уходишь.

Она наклонила голову, сузив глаза.

— Не льсти себе.

Её взгляд опустился на мои ботинки, затем пополз вверх по моим ногам, груди, к моей челюсти.

— Ты спишь с ножом под подушкой, Аттикус?

— Нет. Но я держу один в ящике.

Она улыбнулась.

— Ожидаемо. Такие, как ты, всегда держат что-то острое поблизости. Думаешь, это не пускает монстров внутрь.

— Нет, это держит их внутри.

Это заставило её замолчать на секунду.

Я сел на противоположной стороне комнаты, прислонился к стене и закурил. Мы больше не говорили. Она продолжала читать. Я продолжал вдыхать её, как яд. В пространстве между нами расцвело что-то уродливое. Не любовь. Даже не похоть. Просто голод.

Она не сказала ни слова, когда уходила. Никаких хлопков дверью. Мне понадобилось несколько минут, чтобы понять, что её нет.

Я сидел на полу, как грёбаный идиот, спиной к стене, которую мы чинили весь день, руки вытянуты на коленях, вдыхая сигаретный дым и отголоски последнего часа. Прошло пять минут. Затем десять.

На секунду я просто стоял, прислушиваясь. Дом издавал свои обычные звуки — оседало дерево, стонали трубы, слабо тикал остывающий металл плиты.

Я подошёл к окну. Стекло запотело — дыхание или конденсат, я не мог сказать. Отражение, которое смотрело на меня, не помогало.

Тебе следовало знать.

— Знать что именно? — Я провёл рукой по волосам и отвернулся от окна.

Ветер снаружи низко завывал, ударяя в сайдинг, тянул карнизы. Я натянул куртку — ткань задубела от старого дождя — и открыл входную дверь.

Воздух пах мокрой землёй и дымом, и слабой гнилью опавших листьев. Трейлер стоял на дальнем краю участка, каждый шаг через двор казался слишком громким — гравий хрустел под ботинками.

Почему тебе не всё равно?

— Она просто человек.

Ты не идёшь на холод ради «просто человека».

— Она не должна быть здесь одна.

Она была одна всю свою жизнь. Ты просто хотел быть исключением.

Я сжал челюсть и продолжил идти. Деревья наклонялись ближе, чем дальше я шёл, ветви царапали друг друга на ветру, как кости. Когда я добрался до ступенек трейлера, мои пальцы онемели. Я всё равно схватился за ручку — металл впился в кожу. Дверь со скрипом открылась под моей рукой, и я шагнул внутрь.

— Шэдоу? — позвал я один раз.

Никто не ответил. Моя челюсть сжалась.

Она ушла. Снова. После каждого вздоха, который я потратил, вытаскивая её с края. После каждой грёбаной бессонной ночи, проведённой за наблюдением, как она дёргается, бьётся в конвульсиях и выблёвывает каждого призрака, который царапался из её желудка. После того, как я нёс её сквозь дождь и вытащил из того переулка, и позволил проклинать меня за то, что мне не всё равно.

Она просто, блядь, ушла.

Я ударил рукой по двери сарая так сильно, что эхо разнеслось по всему участку. Мне было плевать на кровь, капающую с костяшек, или на боль в челюсти от того, как сильно я её стиснул, — так, что чувствовал, как скрипят коренные зубы. Мне было плевать на всё, кроме пустоты, которую она оставила.

Я был один почти всю свою жизнь. Вырос на объедках и синяках и на людях, которые уходили до того, как я успевал захотеть, чтобы они остались. Но это — это — было по-другому. Это было то, что я впустил. Вопреки каждому инстинкту. Каждому шраму. Каждому правилу, по которому я жил.

— Грёбаный дурак, ты тупой грёбаный ублюдок.

Ты знал, что это случится.

— Заткнись.

Ты всегда притаскиваешь внутрь всякое дерьмо. Всегда. А потом удивляешься, когда оно начинает гнить.

Я пнул кучу пиломатериалов у крыльца, расщепив несколько досок. Звук был достаточно резким, чтобы в ушах зазвенело.

— Мне следовало позволить ей сгнить в том переулке. Мне следовало пройти мимо.

Ты никогда так не делаешь. Ты подбираешь сломанные вещи, потому что хочешь посмотреть, порежут ли они иначе.

Я опустился на нижнюю ступеньку крыльца, грудь тяжело вздымалась. Мои руки не переставали трястись. Зажигалка соскользнула дважды, прежде чем пламя разгорелось. Я закурил и сильно затянулся — вдох обжёг всё нутро. Дым улетел в ночной воздух, серый на фоне черноты.

— Думаешь, это смешно?

Нет. Предсказуемо, хотя.

Я один раз рассмеялся.

— Она была другой.

Все они другие, пока не уходят.

— Она оставалась дольше, чем большинство.

Потому что ты заставил её.

Моя хватка на сигарете сжалась, пепел осыпался на джинсы.

— Я не заставлял её, блядь, делать ни хера.

Нет, ты просто построил клетку и оставил дверь открытой. Одно и то же.

Тьма приблизилась, я чувствовал, как она давит за рёбрами, сворачивается в горле. Лес передо мной выглядел как открытый рот — чёрный и ждущий. Воздух пах сырой землёй и железом.

— Ты никогда не устаёшь быть правым?

Всё время. Это не меняет правду.

— Какую правду?

Что она не бросила тебя, Аттикус. Ты вытолкнул её. Как и всё остальное, что пытается остаться.

Сигарета догорела до фильтра. Я позволил ей упасть, смотрел, как уголёк умирает в грязи. Ветер усилился, режущий холодом по лицу.

Тебя не бросают. Ты просто исчерпываешь людей, которые готовы остаться.

Он был прав, конечно. Он всегда был прав.