Волчий вой (ЛП)

Воздух между нами натянулся до предела. Её подбородок вздёрнулся выше, будто она ждала, что я докажу её правоту — что я такой же больной и извращённый, каким она меня считает. Я не просто подниму ставки — я сожгу, блядь, всё это место дотла.

Она шагнула полностью в комнату, её глаза скользнули к кровати — а затем обратно на меня.

— Думаешь, это нормально?

— Понятия не имею, — буркнул я, ставя свои зажигалки и сигареты на тумбочку.

— О, я имею, — сказала она, подходя ближе, пока я не почувствовал жар её кожи.

Я шагнул вплотную, прижался грудью к её груди, чувствуя, как её дыхание замирает в лёгких.

— Тогда скажи это. Я, блядь, разрешаю.

Её ладони ударили меня в грудь — сначала чтобы оттолкнуть, затем чтобы вцепиться. Я схватил её за запястья, оттолкнул её назад на кровать.

— Это то, чего ты хочешь? — Моё тело заточило её на матрасе, одна рука прижала её запястья над головой.

— Нет, — выплюнула она, выворачиваясь, пытаясь освободиться. — Ты не имеешь права вытрахивать яд из своих вен, используя чужую кожу.

— Нет, но я, блядь, сделаю это.

Я поцеловал её так, будто пытался задушить её этим. Она откусывала в ответ, её ногти провели по моему боку. Её ноги обхватили мои бёдра, пришвартовывая меня, будто она предпочитала утонуть со мной, чем остаться на берегу.

Я прижался телом к её телу — достаточно сильно, чтобы она ахнула, чтобы почувствовать ту грань, где заканчивается сопротивление и начинается отчаяние.

— Скажи, что ненавидишь меня.

Её губы скривились.

— Я, блядь, ненавижу тебя.

— Хорошо, — простонал я, прижимаясь ртом к её челюсти, проводя зубами по нежному изгибу, вниз к горлу, где я укусил — ровно настолько, чтобы она выгнулась. — Тогда дай мне что-то, за что меня стоит ненавидеть.

Я отпустил её руки — ровно настолько, чтобы разорвать её футболку посередине. Звук разнёсся по комнате. Её соски затвердели на воздухе, и я смотрел, как мурашки разбегаются по её груди.

— Тебе нравится, когда на тебя смотрят, — я взял одну грудь в ладонь, провёл большим пальцем по соску, пока она не всхлипнула. — Даже когда ты притворяешься, что нет.

— Пошёл ты, — прошептала она снова, но в этот раз в этом не было зубов.

Я поцеловал её, одновременно скользнув рукой вниз по её животу и просунув её за пояс. Всё её тело подскочило.

— Ненавидишь меня, да? Скажи это снова, пока вся мокрая течёшь по моим пальцам.

Она укусила мою нижнюю губу достаточно сильно, чтобы пошла кровь, и я наградил её двумя пальцами — глубоко и медленно, выгибая их, пока её бёдра не оторвались от кровати.

Она ахнула, голос сорвался.

— Я-я ненавижу тебя.

Её бёдра раздвинулись шире, таз покачивался вниз, преследуя мои костяшки. Её киска сжалась вокруг меня туго.

— Врёшь, — я вытащил пальцы и засунул их ей в рот. — Оближи.

Её передёрнуло — один раз, — прежде чем она начала их сосать. Я застонал при виде этого, член упёрся в ширинку, будто не мог ждать ни секунды, чтобы разорвать её нахер.

Я разделся быстро — и схватил её за бёдра, дёрнув к краю кровати, пока её ноги не повисли, а спина не выгнулась. Она потянулась ко мне, отчаянная теперь, одна рука сжалась в моих волосах, другая провела ногтями по моей груди, оставляя красные полосы.

— Умоляй.

Она не колебалась.

— Пожалуйста.

Я вошёл в неё сильно, вбился до основания одним грубым толчком, который заставил её закричать мне в рот. Её ноги дёргались, руки царапали мою спину, и я задал ритм, который был безжалостным — мой член скользил по каждому нервному окончанию, пока она не затряслась подо мной.

— Боже… блядь… Аттикус… — она зарыдала, задыхаясь от собственного голоса, от моего, от обломков того, что бы это ни было между нами.

Я трахал её сквозь это. Трахал, пока она не обмякла, всхлипывая, ногти скользили по моей коже, и всё, что осталось — это горячая, дрожащая оболочка девушки, которая когда-то думала, что ненавидит меня.

Я откинулся назад, ноги всё ещё спутаны с её, рука вцепилась в простыни, будто если я отпущу — провалюсь сквозь пол.

— Ты не можешь продолжать это делать, — сказала она наконец, голос тихий, но ровный.

— Делать что?

— Использовать меня, чтобы заглушить шум.

Я потянулся за сигаретой на тумбочку, закурил дрожащими пальцами. Первая затяжка обожгла. Дым поплыл между нами, сворачиваясь в пространстве, где только что было прикосновение.

— Я уже даже не знаю, что такое этот шум.

— Тогда, может, перестань его кормить.

— Ты знала, чем это будет.

— Да, — сказала она. — Но это не делает это менее ёбнутым.

Я уставился на сигарету, тлеющую между пальцами. Пепел дрожал, прежде чем упасть.

— Я не могу просто выключить это.

— Я знаю…

— Так почему ты остаёшься?

Её глаза поднялись к моим.

— Потому что ты не хочешь, чтобы я уходила.

В конце концов она отвернулась, оторвала себя от того бардака, что мы устроили, и побрела в ванную, не оглядываясь. Хлопок двери эхом разнёсся, как приговор.

Виновен, Аттикус. Всегда виновен.

Я уставился в потолок. Моя рука всё ещё была мокрой от неё, мой рот всё ещё чувствовал её вкус. Я ненавидел себя за то, как сильно хотел большего.

Прошли минуты. Может, дольше. Тишина растянулась, пока не стала телом сама по себе, давя на мои рёбра.

Она вышла из ванной в одной из моих футболок — той, которую я не давал ей разрешения носить.

Её глаза встретились с моими на одно короткое, мимолётное мгновение. Будто каждая часть её разваливалась на части, и это я дал ей нож, чтобы это сделать.

— Хочешь что-нибудь съесть?

— Нет.

— Тогда чего ты хочешь?

Она не ответила. Вместо этого забралась в кровать и повернулась ко мне спиной, натянув простыню до горла.

Я не прикасался к ней. Я не мог — не причинив ей ещё больше боли. И как же, боже, я хотел.

Я лежал там в темноте, уставившись в потолок, слушая, как её дыхание пытается успокоиться. Я не закрывал глаза. Она была здесь. Пока что.

Когда она уйдёт — когда, а не если — она заберёт с собой ту ёбнутую часть меня, которую я похоронил глубже всего, ту часть, что просыпалась только когда она кричала моё имя или говорила, что ненавидит меня, или смотрела на меня как на потерянную причину.

Эта часть?

Она уйдёт с ней. А я останусь здесь.

Один

, как всегда. Потому что волки не сохраняют то, что разрывают. Они это закапывают.

Ты бог с грязными руками.

— Нет. Я просто человек, который перестал их мыть.