Волчий вой (ЛП)

Думаешь, одеяло исправит то, что не так в этой постели?

15

Граница стирается

Комната была готова.

Не идеальна. Не отполирована. Единственное окно пропускало слишком много света днём и недостаточно ночью, но она была моей. Отчасти.

— Можешь въезжать когда захочешь, знаешь ли, — сказал Гейб, скрестив руки и прислонившись к дверному косяку, глядя на меня с тем же нечитаемым выражением, которое всегда появлялось у него, когда он не был уверен — гордиться ему или злиться. — Ты заслужил.

Я не сказал «спасибо». Я кивнул и шагнул мимо него в пространство, которое вчера ничего для меня не значило, а сегодня ощущалось как могила. Потому что так оно и было, правда? Место, чтобы похоронить старую версию себя — ту, которая не впускала женщин в свою грёбаную жизнь, не то что в свою постель.

Ту, которая не замирала в дверях, будто пересечь порог означало что-то постоянное.

Шэдоу спала в трейлере, когда я начал перетаскивать вещи. Не то чтобы у меня было много — просто рюкзак с одеждой, старые разношенные ботинки и несколько сломанных зажигалок.

Гейб работал медленно. Он задержался на крыльце дольше, чем нужно, потирая грудь, будто воздух стал слишком тяжёлым.

— Ты заболел?

— Просто устал, — буркнул он. — Это место выматывает.

Когда я бросил последние вещи внутри комнаты, он ждал у входной двери со сложенным конвертом в руке.

— С опозданием, но это твоё.

Я взял его, открыл молча. Больше, чем я ожидал. Больше, чем, по моему мнению, заслужил.

— Ты неплохо управляешься руками, — добавил он, почти как мысль вслух.

Руки. Мои руки. В последнее время они покрыты чем-то большим, чем просто пылью. Я сжал их, чувствуя напряжение в костяшках, слабую боль со вчерашней ночи. Я хрюкнул.

— Нужно взять грузовик.

Он бросил мне ключи.

— Верни его целым. И без грёбаной крови на этот раз.

Грузовик заворчал, шины чуть скользнули по гравию, когда я осторожно выехал с подъездной дорожки на трассу. Гейб выглядел херово сегодня утром — его глаза были обведены той усталостью, которая не приходит от недосыпа. Он был не лучшим лжецом, чем я.

Магазин мебели был едва больше склада с крышей. Кривая самодельная вывеска снаружи. Лампы дневного света гудели над головой — слишком ярко, ряды разношёрстной мебели стояли неровными линиями. Матрасы в пластике прислонены к стенам. Парень за стойкой не поднял глаз от телефона, когда я вошёл. Просто пробормотал что-то вроде:

— Дайте знать, если понадобится помощь.

— Не понадобится, — буркнул я.

Простыни. Лампа. Один из тех уродливых пледов, которые напоминали мне о мотельных номерах. Я схватил их не думая — одна рука полная, другая нащупывает пачку сигарет в кармане.

Стойка регистрации была испещрена ожогами и кольцевыми пятнами. Я свалил всё кучей. Продавец наконец поднял взгляд.

— Это всё?

— Ага.

Он всё пробивал медленно.

— Сто семьдесят восемь.

Я достал конверт из куртки, пересчитал купюры, которые дал мне Гейб. Слишком чистые, слишком хрустящие. Им не место в моих руках. Я протянул деньги через стойку, смотрел, как он пересчитывает их дважды. Его пальцы дрожали сильнее, чем мои. Он протянул мне чек, который я не взял.

— Помощь с погрузкой нужна?

Я чуть не рассмеялся.

— Нет.

Дверь застонала, когда я толкнул её. Дождь снова пошёл — сначала лёгкий, достаточно, чтобы покрыть кожу каплями и жалить там, где порезы не зажили.

Я загрузил вещи в грузовик сильнее, чем нужно — одеяло, простыни, лампу, всё это бросил в кузов. Руки тряслись, когда я захлопнул задний борт.

Я забрался на водительское сиденье, закурил и позволил дыму задержаться в лёгких, пока грудь не заболела. Сквозь лобовое стекло город двигался, как болезнь — люди пересекают улицы, фары режут лужи, всё в движении, кроме меня.

Я уставился на своё отражение в зеркале заднего вида. Мои глаза выглядели неправильно. Будто не принадлежали кому-то живому.

В последнее время она тоже смотрела на меня так — не испуганно, не зло. Просто пусто. Будто наконец увидела гниль под кожей.

Я затянулся снова. Дым дрожал на выдохе. Моя рука — тоже.

Ты мог бы ещё развернуться. Притвориться, что их никогда не было.

— Ага, — буркнул я. — Мог.

Я сидел там, сигарета догорала, наблюдая, как дождь размывает город в серые полосы, пока всё за окном грузовика не стало выглядеть так, будто тонет.

Она не просилась в тот трейлер, в тот дом. Не умоляла о кровати или комнате, или о тишине, которую я продолжал давать ей вместо комфорта. Но она осталась. А теперь я покупал херню.

Я загрузил вещи в грузовик с чуть большей силой, чем нужно. Затем я сидел на водительском сиденье долгую минуту, глядя, как город движется за ветровым стеклом, как болезнь. Мои руки дрожали — совсем чуть-чуть.

Ты никогда не останавливаешься, да? Даже когда я молчу.

Когда я подъехал обратно к дому, солнце уже опустилось достаточно низко, чтобы крыльцо оказалось в тени.

Она сидела на ступеньках, когда я вышел из грузовика. Колени подтянуты к груди, рукава толстовки натянуты на кисти, сигарета тлеет между губ.

— Ты ушёл, не разбудив меня, — сказала она, не поднимая глаз.

Я хлопнул дверцей грузовика и обошёл его, чтобы забрать вещи. Она смотрела на меня всё это время. Не предложила помочь. Не вздрогнула, когда я проходил мимо неё по ступенькам. Просто уставилась на сигарету.

Я разложил простыни небрежно, бросил одеяло сверху, включил лампу, затем встал посреди всего этого и ждал, когда осядет чувство вины.

Дверь щёлкнула, открываясь.

— Хорошая кровать.

Я медленно повернулся.

— Покупаешь мебель для всех своих ошибок?

Если она не может забраться мне под кожу, она, блядь, умрёт, пытаясь.

Она замерла в дверях, скрестив руки на груди. Она не пыталась заключить мир. Она хотела не мира, а войны. Ей было всё равно, чем это обернётся, — лишь бы добраться до меня.

— Нет. Только для этой.

— Мило.

Я устал. Той усталостью, что грызёт мышцы и костный мозг, что выскребает тебя изнутри. Мне следовало послать её нахер — у меня не было настроения для этого дерьма. Вместо этого я шагнул вперёд. Она не пошевелилась. Ни на дюйм.

— Ты пришла сюда за чем-то.

Она фыркнула, будто этот звук мог её защитить.

— Не льсти себе.

— Тогда убирайся сейчас же, Шэдоу.

— Нет.