Волчий вой (ЛП)

Она застонала и перекатилась на бок, лицом в подлокотник дивана, будто существовать в вертикальном положении было больно. Пот выступил на её висках, потемнел у линии волос, пропитал воротник футболки.

— Ванная всё ещё работает, — сказал я, бросая тряпку на край раковины. — Вырвет здесь — убирать не буду.

— Я тебя, блядь, и не просила, — прошептала она.

Я ненавидел это. Я стоял там, скрестив руки, ногти впивались в кожу под рукавами, и смотрел, как она балансирует на грани. Вот чем это было — обрывом.

После часа тишины, нарушаемой только её тяжелым дыханием и редким кашлем, сотрясающим всё тело, она наконец посмотрела на меня.

— Я не хочу этого.

— Никто не хочет.

— Я устала.

— Так спи.

— Это не поможет.

Я пожал плечами.

— Ничто не помогает.

Она долго смотрела на меня.

— Я хотела быть настоящей художницей, — внезапно сказала она, моргая медленно, слова расплывались по краям. — Рисовала на обратной стороне чеков. На приборной панели своего фургона. Однажды расписала целую стену в туалете на заправке и никому не сказала. — Она сглотнула, глаза закрылись. — А теперь я даже грёбаный карандаш не могу удержать.

Через минуту она отключилась. Рухнула на бок, одеяло сползло с плеч, когда её тело сдалось.

Я не укрыл её. Вместо этого быстро закурил другую сигарету и приоткрыл дверь трейлера, прежде чем шагнуть в ночь, где мог дышать, не задыхаясь.

Я попытался заснуть, но в трейлере было душно. Каждый его уголок вонял потом и кожей и кислым дыханием тела, едва держащегося. Я сел на край матраса, упершись локтями в колени, сигарета тлела.

Она спала. Одна рука закинута над головой, волосы влажными прядями прилипли к щеке, губы приоткрыты, когда она выдыхала эти дрожащие, неровные вздохи.

Я смотрел, как поднимается и опускается её грудь. Переосмысливая. Почему я притащил её в эту полужизнь, которую построил на гнили и злобе. Я позволил ей втечь в моё пространство, занимать кислород и время и мысли, будто она имела на это право.

Я откинул голову назад, к стене, позволил последнему сантиметру сигареты догореть до костяшек, прежде чем бросить её в чашку на полу. Шипение уголька, коснувшегося воды, было слишком тихим, чтобы удовлетворить то внутри меня, что всё ещё хотело разбить что-нибудь, просто чтобы услышать, как оно разлетится вдребезги.

— Ты не чудовище, — прошептала она несколько ночей назад, когда думала, что я сплю.

Она солгала.

Я взглянул на неё в последний раз, прежде чем погасить свет. Тьма поглотила трейлер за секунды. Когда я откинулся на спину и уставился в потолок, пальцы вцепились в край матраса, я понял кое-что, от чего пытался убежать годами: некоторые вещи не убивают тебя быстро. Они просто остаются с тобой. Пока не останется ничего, кроме звука чужого дыхания в темноте и глухой боли от осознания, что ты не можешь защитить их ни от чего. Даже от себя.

Особенно от себя.

Я проснулся весь мокрый. Простыня прилипла к груди, пот стекал по рёбрам. Челюсть болела. Я снова скрипел зубами во сне.

В комнате всё ещё было темно, но воздух — горячим и тяжёлым. Я сел, провёл обеими руками по лицу и попытался дышать. Не помогло. Кожа горела. Не тот зуд, что можно почесать. Тот, что живёт под венами.

Я свесил ноги с кровати, поставил ступни на пол. Сжал пальцы, наблюдая, как по ним пробегает дрожь. Блядь.

Прошло много времени с тех пор, как я чувствовал это. Как каждая клетка во мне кричит о чём-то, что забрало бы шум.

Я знал почему. Это «почему» свернулось на диване в десяти футах, тихо дыша. Я слышал это. Каждый вдох. Каждую паузу. Она была причиной, по которой это вернулось. Триггером. Как бы это ни назвать.

Она вытащила из меня болезнь.

Недолго, правда?

— Заткнись.

Раньше ты мог продержаться неделями, не вздрагивая. А теперь одна сломанная девушка вздыхает во сне — и ты готов вылезти из собственной кожи.

Горло сжалось. Я встал, прошёлся раз, другой, провёл руками по волосам. Моё тело не могло оставаться неподвижным. Каждая секунда длилась слишком долго.

— Отвали, — буркнул я.

Нет, нет, это хорошо. Ты наконец вернулся туда, где твоё место. В пустоту. Сколько прошло — год, как ты употреблял? Два? Ты помнишь это чувство, правда? Это жжение? Эту тишину после?

Я прижал ладони к глазам, пока не увидел искры.

— Прекрати.

Ты не можешь меня заткнуть.

Я ударил кулаком по стене. Звук эхом разнёсся по тишине, заставив её пошевелиться. Я замер. Её дыхание снова выровнялось.

Я подошёл к стойке, налил остатки кофе из кофейника, который не мыл со вчерашнего дня. Он был холодным, горьким, но я выпил его, проглатывая мимо вкуса ржавчины на языке. Мои руки не переставали трястись.

Я открыл ящик под раковиной, не думая. У меня там больше ничего не хранилось. Ещё с тех пор, как до Вексфорда. Но мышечная память всё ещё была там.

Моя грудь вздымалась раз, другой, прежде чем я наклонился вперёд и упёрся руками в стойку.

Ты создал меня.

— Убирайся на хер из моей головы.

Ты даже её не можешь выкинуть из головы. В этом и проблема.

Мой желудок скрутило. Я схватился за край стойки, костяшки побелели, заставляя себя дышать медленно.

Её голос раздался сзади — тихий, сонный.

— А-Аттикус, ты в порядке?

— Иди спать.

Она заколебалась.

— Ты звучишь…

— Иди, блядь, спать, Шэдоу.

Я услышал, как диван снова скрипнул, когда она легла обратно. Дрожь наконец начала утихать, но ущерб уже был нанесён.