Волчий вой (ЛП)

Есть вид одиночества, которое просачивается в костный мозг. Оно делает твоё тело тяжелее, чем оно должно быть. Превращает каждый шаг в предательство

13

Молчаливое перемирие

Книга была в ужасном состоянии — корешок треснул, страницы пожелтели. Это был дешёвый масс-маркет в мягкой обложке, который прошёл через ад и всё равно отказался умирать. Она нашла её засунутой между ящиком с инструментами и старым рюкзаком в глубине трейлера, погребённой под пылью и забытыми чеками. Я не знаю, что заставило её взять эту книгу. Любопытство, может быть, или скука. А может, просто легче было потеряться в чужих словах, чем сидеть неподвижно в тишине наших собственных.

Она не спросила, хочу ли я слушать. Она просто открыла её, перевернула на случайную страницу и начала читать.

Её голос срывался на некоторых гласных, колебался, когда предложение становилось слишком длинным, и понижался в конце каждого абзаца.

Я был на полу, спиной к ножкам кровати, руки лежали на согнутых коленях, сигарета тлела между пальцами, её дым вился к потолку. Каждое слово оседало в пространстве между нами, как гравий в мокром цементе.

Сама книга была тёмной. Не хоррор, скорее из тех книг, которые не пытаются никого спасти. Просто выкладывают мир таким, какой он есть, и оставляют тебя тонуть в нём. Я узнал этот голос. Эту тихую разновидность отчаяния. Эту потребность назвать каждый перелом, каждый поражённый гнилью угол души и всё равно притворяться, что там есть что-то, что стоит спасти. Это напомнило мне письма, которые я никогда не отправлял. О том, как моя приёмная мать разговаривала сама с собой, когда думала, что я сплю.

Один отрывок выскользнул, будто у него были шипы.

.

Она не сделала паузу после этой строки, но я почувствовал, как изменилось её дыхание.

Я затушил сигарету о ржавую пепельницу рядом со мной. Я всё ещё не знал, что делать с этим. С ней.

В конце концов она перестала читать, мягко закрыла книгу и положила её на тумбочку.

На один момент — один маленький, ёбаный, застывший во времени вдох — мы не были монстрами. Мы не были наркоманами, ни призраками, ни сломанными существами, выползающими из собственных руин. Мы были просто двумя людьми в комнате, позволяющими тишине дышать за нас.

Нижняя комната была последним настоящим проектом. Каркас уже был готов, пол в основном крепкий, окна целые, и никакой гнили, ползущей по плинтусам, как в других частях дома. Её нужно было только доделать.

Гейб уже был внутри, когда я пришёл, — присел на корточки у угловой стены с коробкой шурупов и дрелью, балансирующей на бедре. Утреннее солнце струилось сквозь недавно вымытые окна пыльными полосами света, разрезая пол, как безмолвные софиты.

— Неплохо, — буркнул он, не поднимая глаз, когда я шагнул в комнату. — Мы близки. Может, ещё пара дней.

Я взял уровень с подоконника, проверил выравнивание молдинга, который он установил вчера.

— Пара дней — и что?

Он фыркнул.

— И, может, это место перестанет ощущаться склепом.

Я продолжал работать — мерить, резать, двигаться. Гейб сказал что-то о том, чтобы починить оконные коробки, я кивнул, взял шлифовальную машинку, позволяя её весу гудеть в моей руке.

Она забрела внутрь на полпути, сначала ничего не сказала — просто замерла в дверном проёме в одной из моих фланелевых рубашек и моих чёртовых спортивных штанах, а также в паре убитых носков. Она смотрела, как я работаю, а Гейб рявкает тихие указания, и я следую им без комментариев. Смотрела, как комната медленно преображается, часть за упрямой частью.

— Для чего эта комната? — спросила она наконец, почти слишком тихо, чтобы быть частью шума вокруг.

Гейб замер на середине удара молотком, поднял на неё взгляд, будто забыл, что она реальна.

— Твоя. Если хочешь. Тебе и Аттикусу.

Её брови сошлись вместе.

— Что?

Он откинулся на пятки, вытер пот со лба внутренней стороной запястья.

— Я не собираюсь спать в грёбаном трейлере, и вы двое в любом случае не планируете уезжать в ближайшее время. Вы толкались друг с другом в этой жестянке неделями. Думал, вам не помешает настоящая кровать. Четыре стены, которые не дребезжат каждый раз, когда кто-то чихает.

Она посмотрела на меня. Я посмотрел в пол.

— Зачем? — спросила она.

Гейб пожал плечами.

— Доброта — это не слабость.

Я фыркнул, прежде чем успел остановить себя.

— С каких пор?

Он посмотрел на меня.

— С того дня, как я перестал притворяться, что должен быть жестоким, чтобы продолжать дышать.

Ты знаешь лучше. Ты видел, чего стоит безопасность.

— Заткнись.

Гейб поднял глаза.

— Ты что-то сказал?

— Нет, просто разговариваю сам с собой.

Он хрюкнул и вернулся к работе.

Дрель завыла, вгрызаясь в дерево, когда я заставил себя продолжать работать, позволить шуму заполнить пространство, прежде чем этот грёбаный голос успеет.

Шэдоу шагнула дальше в комнату, пальцы скользнули по свежеотшлифованному подоконнику.

Это началось медленно — маленькая дрожь в её руках, когда она потянулась к стакану воды, который я оставил на стойке, лёгкая заминка в шаге, когда она повернулась слишком быстро. Я заметил это краем глаза, отложил в глубине сознания вместе со всеми остальными деталями, о которых не знал, что делать. Я ничего не сказал.

К вечеру это стало невозможно игнорировать.

Она свернулась на диване в трейлере, поджав колени к груди, её кожа выглядела бледной под мерцающим светом лампы — восковой и тонкой. Губы пересохли, трескались по уголкам.

Я стоял у обеденного столика, уставившись на отбитый край чашки, которой не пользовался, челюсть сжата так, что могли треснуть зубы.

Да, я знал.

Я знал, что она употребила, когда ходила в Вексфорд. Я понял по тому, как её глаза не встречались с моими, когда она вернулась, по тому, как она спала слишком крепко и слишком глубоко.

— Выглядишь как дерьмо, — сказал я достаточно громко, чтобы она услышала, не глядя на неё.

Она не ответила. Просто задрожала сильнее, тихий звук вырвался из горла.

Я отвернулся, прошёлся по трейлеру два раза, три, затем с силой захлопнул ящик — просто чтобы услышать что-то громкое.

— Ты скажешь это или просто будешь молчать?

Её голос был слабым, сухим хрипом, уткнувшимся в сгиб локтя.

— Ты мне не нужен.

— Ага, — сказал я, проводя рукой по волосам, снова начиная расхаживать. — Ты продолжаешь это говорить.

— Я серьёзно.

— Конечно, серьёзно.