Волчий вой (ЛП)

Мог бы остановить это дыхание — просто чтобы посмотреть, как здесь станет тихо.

12

Разрушение

Каждый вдох после пробуждения давался мне так, будто я тянул воздух сквозь стекло.

Она спала на диване, волосы спутаны, одна рука свисает с края. Её лицо повёрнуто к окну, свет ложится на скулы, делая её мягкой — слишком мягкой для неё. Слишком мягкой для того, что мы сделали.

Я всё ещё видел это, когда закрывал глаза: то, как её рот приоткрылся навстречу моему, звук, который она издала, когда я зашёл слишком далеко, и ту часть меня, которой это понравилось. Которая нуждалась в этом.

Она пошевелилась, вздохнув во сне, и на секунду я поймал себя на том, что смотрю, как поднимается и опускается её грудь.

Я провёл рукой по лицу.

— Заткнись.

Я снова посмотрел на неё. Одеяло сползло, открывая плечо, полоску бледной кожи на тусклом свету. У меня скрутило живот.

Мог бы сказать Гейбу, что она наконец ушла. Это не было бы ложью, не совсем. Он бы кивнул, сказал бы что-то вроде «так лучше». Он бы не задавал вопросов.

— Прекрати.

Ты позволил ей остаться, помнишь? Ты открыл дверь. Ты установил наши правила и нарушил их на том же дыхании.

Я натянул вчерашние джинсы, схватил толстовку со спинки стула и вышел на улицу. Ветер впился в кожу, но он не был достаточно острым, чтобы отвлечь меня. Я закурил дрожащими пальцами и попытался не думать о том, как сильно она въелась в меня.

Я поднялся на крыльцо дома, его входная дверь застонала, будто была слишком старой, чтобы снова открываться. Как и я. Я шагнул внутрь и позволил двери закрыться за собой. Я постоял мгновение, вдыхая воздух, который, казалось, мог меня задушить.

Я поставил свои инструменты, звук расколол тишину пополам. Сегодня всё казалось громким — мои ботинки по полу, дребезжание неплотно закрытого окна, стук пульса в ушах. Моё тело пыталось стряхнуть с себя что-то, что не уходило. Оно годами этим занималось.

Я начал с половиц.

Они скрипели под моим весом, покоробленные от долгих лет воздействия воды и времени. Гвозди проржавели, погнулись под странными углами, будто не хотели уходить. Я их не винил. Но я всё равно выдирал их — каждый был борьбой, каждый — отвлечением. Мне нравилось больше, когда болели руки.

Я упёрся ботинком в одну из упрямых досок и рванул.

Она поддалась со стоном и треском щепок. Я перешёл к следующей. Чистое насилие этого процесса — мне не нужно было думать, когда я работал. Мне не нужно было чувствовать.

Затем я принялся шлифовать подоконник, проводя инструментом по волокнам, будто мог стереть всё, что под ними. Древесина поддавалась с каждым проходом, пыль поднималась бледными, сухими облаками, покрывая мои костяшки, предплечья, перед футболки.

— Раннее начало, — голос Гейба раздался у меня за спиной. Он прислонился к дверному проёму, скрестив руки на фланелевой рубашке, которая, наверное, повидала больше зим, чем я. Его глаза перескочили с содранных полов на наполовину отшлифованную раму, затем снова на меня.

— Не мог спать.

— Не думал, что ты из тех, кто теряет сон из-за чего-либо.

Я не посмотрел на него.

— Наверное, я не тот, кем ты меня считал.

— Наверное, никто из нас не тот.

Ему нужно понять: ты не сломан. Ты гниёшь. Это разница.

Следующий час прошёл в дымке движения. Гвозди, звенящие в вёдрах. Древесина, расщеплённая и сложенная в штабеля. Мы выпотрошили большую часть гостиной, пока она не стала похожа на рёбра дома. Мы почти не говорили. Это ещё одна вещь в нём: ему не нужно было говорить херню, чтобы знать херню.

Пыль начала зависать в свете по мере того, как солнце поднималось выше, а пот на моей спине пропитал хлопок футболки насквозь. Плечи ныли. Костяшки были содраны, заноза впилась в кожу у большого пальца — я даже не стал её вытаскивать.

— Продвигается, — сказал Гейб около полудня, оглядывая стену, которую мы только что укрепили. Он жевал кончик зубочистки, уголок его рта подёргивался. — Дай ещё пару дней, и в этом месте действительно можно будет жить.

Я хрюкнул.

Небо уже наливалось багрянцем, когда я вышел из дома и направился обратно к трейлеру. Мои руки были полностью разодраны — костяшки рассечены, запёкшаяся кровь забилась в бороздки отпечатков пальцев. Хорошо. Может, если я буду истекать кровью достаточно сильно, я наконец начну чувствовать что-то, кроме желания вылезти из собственной шкуры.

Ты истекаешь кровью не для того, чтобы чувствовать. Ты истекаешь, потому что скучаешь по этому. Потому что ты всё тот же ублюдок, который разрушает всё, к чему прикасается.

Дверь трейлера была приоткрыта, когда я добрался туда. Она сидела на краю кровати. Её волосы были влажными после душа, прилипали к шее тёмными прядями, а её глаза — эти грёбаные глаза — были яснее, чем я их видел до сих пор. Но за ними всё ещё бушевала буря, которая, казалось, не собиралась утихать.

— Ты в порядке?

Она пожала плечами и принялась теребить торчащую нитку на рукаве, пальцы подёргивались, будто она готовилась к чему-то.

— Мне нужно в город.

Вот оно. Я прислонился к стойке, скрестив руки.

— Правда?

Она кивнула.

— У меня кое-что осталось у одного человека… до.

«До» — будто это слово должно было объяснить всё.

— И ты думаешь, сейчас хорошее время для воссоединения?

— Я не спрашивала твоего мнения. — Её голос треснул, как кремень. — Я сказала, что мне нужно идти.

Слышишь? Она уже с тобой покончила. Уже наполовину за дверью. Она расскажет им, что ты сделал. Кто ты есть.

— Ладно, — буркнул я, отталкиваясь от стойки и хватая бутылку воды из холодильника. — Так иди.

— Я и пойду, — сказала она, вставая. Её ноги всё ещё дрожали, но она хорошо это скрывала. — Ты не должен меня нянчить. Я не твой проект.

Я фыркнул.

— Думаешь, я вижу в тебе проект?

Она заколебалась.

— Думаешь, мне есть дело до того, кто ты? — добавил я, сузив глаза. — Хочешь вернуться в Вексфорд, гоняться за призраками и умолять о чём угодно, что можно воткнуть себе в вены? Пожалуйста. Но не приползай обратно, когда поймёшь, что ты и им, блядь, не нужна.

Её лицо побледнело. Она схватила свою куртку, натянула её на худые плечи и вышла за дверь.

Я стоял там ещё долго после того, как она ушла. Неподвижно. Тихо. Глядя на дверь. Я знал, что она вернётся. Они всегда возвращаются.

Я уже докуривал вторую пачку сигарет за день, сидя на ступеньках трейлера, и глядя в лес. Дым вился между губ, зависал в воздухе на секунду дольше, чем нужно, а затем исчезал.