Страница 42 из 101
Мне было плевать только на то, как она вцеплялась в меня, будто ей нужна была боль.
— Скажи, что ты, блядь, ненавидишь меня, — простонал я, прижимаясь к ней.
— Ненавижу, — выдохнула она, голос сорвался, когда мои пальцы скользнули под её пояс. — Я ненавижу тебя.
— Хорошо, ненавидь меня, блядь, сильнее.
Я сорвал с неё штаны, трусы порвались в процессе. Я прижал её выше к стене, раздвинув её ноги шире.
Когда я наконец вошёл в неё, пирсинг на моём члене наполнился всем тем, что я закопал, в чём обвинял себя и от чего бежал, — она вскрикнула, будто ей было больно.
Мне это тоже понравилось.
Каждый толчок был наказанием. Каждый удар бёдрами — жестоким напоминанием, чтобы похоронить тот голод, который я годами притворялся, что могу перерасти.
Она принимала это — всё это. Она обхватила меня ногами, как кандалами, ногтями впилась в плечи, как когтями, втягивая меня глубже, сильнее, будто если бы я не разрушил её полностью, этого было бы недостаточно. Её дыхание сбивалось при каждом движении — высокое, отчаянное, рваное — и она продолжала шептать моё имя, будто его было больно произносить и ещё больнее — не произносить.
— Аттикус… блядь… Аттикус…
Боже, ты так близко. Я чувствую напряжение, разливающееся по ней. Почему ты не разрываешь всё это ещё быстрее?
— Заткнись, блядь.
Я заглушил её стоны своим ртом, прежде чем она успела спросить меня о чём-то, и всё равно она вцеплялась в меня, будто ей нужно было больше. Моя рука нашла её горло, пальцы сжались, чтобы почувствовать, как пульс замирает под моей ладонью, чтобы услышать звук, который она издаёт, когда её тело пытается выбрать между удовольствием и паникой. Её киска сжалась вокруг меня.
— Это то, чего ты, блядь, хотела? — простонал я ей в челюсть, кусая достаточно сильно, чтобы оставить синяк. — Тебе нравится, когда тебя используют? Нравится, когда тебя разрушает тот, кто слишком далеко зашёл, чтобы ему было не всё равно, насколько глубоко он тебя ломает?
Она кивнула, поперхнулась всхлипом и выгнулась навстречу мне.
— Я ненавижу тебя, — выдохнула она, её ногти провели по моей груди, оставляя полосы, которые будут саднить завтра.
— Хорошо, — я вонзился в неё так сильно, что сайдинг задребезжал у неё за спиной. — Ненавидь меня, пока кончаешь.
Она сломалась, конвульсивно содрогаясь, когда кончила со стоном, вырванным из горла. Её глаза закатились, обе руки вцепились в мои волосы, мои плечи — во всё, за что можно было зацепиться, пока её мир, блядь, горел дотла.
Я не остановился. Я не мог. Я продолжал трахать её сквозь это, наблюдая, как она разваливается на части снова и снова.
Когда я наконец кончил — стиснув зубы, бёдра дёрнулись, я излился в неё, прижавшись лбом к её лбу. Я не мог пошевелиться. Просто стоял, приросший к ней, дрожащий.
Пока она не оттолкнула меня.
— Ты безумен, — сказала она, натягивая футболку обратно дрожащими руками. — Ты… грёбаный псих.
Я закурил, кровь всё ещё сохла на моей губе.
— Ты знала это ещё до того, как обхватила меня ногами.
Она ушла в сторону трейлера. Я не последовал за ней. Я не мог перестать думать о том, как она произносила моё имя, когда я был внутри неё.
Мои джинсы висели расстёгнутыми, ремень болтается, всё ещё полувозбуждённый и ноющий, будто моё тело не получило сигнал, что всё кончено.
— Ты в порядке? — крикнул я.
Это заставило её рассмеяться. Она повернулась ко мне, когда дошла до трейлера.
— Думаешь, это то, что тебе позволено меня спрашивать?
Она шагнула вперёд.
— Хочешь узнать кое-что по-настоящему больное? — сказала она. — Я хотела этого. Каждой грёбаной секунды. Я хотела этого, даже когда ненавидела тебя. Особенно когда ненавидела тебя. Знаешь, насколько мерзко мне от этого?
Я знал.
— Не надо, — сказал я. Только одно это слово — бесполезное и пустое.
Она фыркнула.
— «Не надо» что? Не надо признавать это? Не надо заставлять тебя чувствовать себя ещё хуже, чем ты уже чувствуешь? Какого хрена, Аттикус?
Мои глаза опустились на крыльцо, на щепки и отслоившуюся краску, и на каждую грёбаную вещь, которую я предпочёл бы видеть вместо того бардака, который я устроил.
— Я не заставлял тебя хотеть этого.
Она двинулась быстро — секунду назад стояла рядом с трейлером, а в следующую уже вцепилась обеими кулаками мне в грудь, толкая меня.
— Нет, но ты, блядь, точно воспользовался этим, — огрызнулась она. — Ты использовал меня, будто я просто какой-то грёбаный выпускной клапан для всего твоего дерьма.
Я схватил её за запястья — не сильно, но достаточно, чтобы остановить её от нового удара, и оторвал от себя.
— Ты сама сказала мне. Ты умоляла об этом.
Её подбородок задрожал.
— Ага. И именно это делает всё ещё хуже.
Она развернулась и пошла обратно к трейлеру.
Я сел на ступеньки, сигарета уже почти коснулась губ, прежде чем я понял, что закурил. Всё моё грёбаное тело чувствовало себя так, будто его выпотрошили и оставили сохнуть на солнце.
Я не жалел, что прикоснулся к ней. Я жалел о том, что было после.
Жалеешь? Да иди ты. Нет никакой жалости.
Да, да. Правда была в том, что я никогда ни перед кем не извинялся в своей жизни и уж точно не собирался начинать сейчас. Даже ради неё.
Солнце садилось, когда я оказался у озера. Я не планировал туда идти, но мои ноги решили за меня.
Поверхность была неподвижной — как натянутое стекло. Я стоял там, глядя, как она дышит. Ветер двигался медленными кругами, дразня рябь на воде, прежде чем стереть её. Моё отражение смотрело на меня, и я бросил камень достаточно сильно, чтобы разбить поверхность. Звук треснул в воздухе, круги разбежались, разбивая моё лицо в отражении на куски, пока не осталось ничего.
Я сел на берег, позволяя грязи пропитать джинсы. Линия воды подползла ближе, промочила мои ботинки, потянула за края меня, будто хотела утащить под воду. На секунду я позволил ей.