Волчий вой (ЛП)

Глава 18

8

Зубами и когтями

Она проснулась на следующее утро с ядом на языке и ничего, кроме огня, в глазах. Она медленно, один раз моргнула, будто свет, сочившийся из окон трейлера, был слишком сильным. Её взгляд скользнул к моему, и её губа скривилась так, что мои костяшки дёрнулись.

— Почему я всё ещё здесь? Что, нет подходящих канав, чтобы выбросить меня?

Я не ответил сразу. Я сидел неподвижно за крошечным обеденным столиком, нога в ботинке закинута на противоположное сиденье, чашка с горелым остывшим кофе передо мной и сигарета тлела в стеклянной пепельнице.

— Я думала, ты уже потерял интерес, — продолжала она, поднимаясь на дрожащих руках, плечи тряслись под чужой футболкой, всё ещё липнущей к телу. — Ты из прилипчивых, Аттикус? Или тебе просто нравится играть в спасателя с бездомными собаками, которые не кусаются, пока ты не подойдёшь слишком близко?

Моя челюсть дёрнулась, но я не позволил словам проникнуть глубже. Я знал, что это такое. Знал до мозга костей. Ты отбиваешься, чтобы другой человек не видел, как ты тонешь. Ты бьёшь первым, чтобы они не увидели ту часть тебя, которая уже умоляет их не уходить. Я проделывал это слишком много раз, чтобы сейчас неправильно прочитать этот приём.

— Думаешь, мне есть дело? — огрызнулась она, голос повышался, срывался. Её руки теперь сжались в кулаки на коленях — бледные, дрожащие, но всё ещё сжатые.

И, может, будь я умнее, мягче, я бы дал ей что-то нежное в ответ. Вместо этого я подался вперёд, опираясь локтями на стол, и встретил её взгляд в лоб.

— Тогда какого хрена ты всё ещё здесь?

Это сработало. Она не зарыдала и не вздрогнула. Она замаскировала это горьким смехом.

— Потому что ты притащил меня сюда, как грёбаную дворнягу, а потом запер за мной дверь. Может, я просто жду, когда ты следующим бросишь мне поводок.

— Мне следовало оставить тебя в переулке. Было бы проще, чем это.

— Следовало, — согласилась она, но её голос запнулся ближе к концу. — Но ты не оставил. Ты оставил меня у себя. Ты сидел и смотрел, как я гнию на твоём полу, и вёл себя так, будто это не ебёт тебе мозг.

Я медленно встал и сделал шаг к ней, позволяя тяжести моего присутствия заполнить узкое пространство, между нами.

— Думаешь, я этого хотел? — спросил я. — Думаешь, мне нужен был ещё один сломанный кусок, о который я буду спотыкаться каждый грёбаный раз, когда переступаю порог собственного пола?

— Тогда почему ты не дал мне сдохнуть, блядь? — закричала она. — Какого хрена ты меня спас, если не хотел разбираться с последствиями?

Тишина между нами пульсировала. Я слышал тиканье древних часов в трейлере, низкое гудение удлинителя у розетки. Каждый звук увеличивался в неподвижности.

— Ты слишком много о себе думаешь, если считаешь, что я притащил тебя сюда, потому что мне есть дело до того, чтобы тебя чинить.

Её рот открылся, затем закрылся. Она моргнула. Я знал, что она не ожидала, что я опущусь ниже неё. Будто она думала, что последний удар за ней. Но я жил в этой яме, спал в ней, ел из неё и копал глубже, просто чтобы посмотреть, могу ли я ещё кровоточить.

Два стука. Резких и идеально выверенных по времени.

Я не пошевелился. Шэдоу — слегка. Она взглянула на дверь, затем снова на меня. Я наконец повернулся и открыл.

Гейб стоял на ступеньке, руки засунуты в карманы куртки. Его глаза метнулись от меня к напряжению в комнате за моей спиной, задержавшись там дольше обычного. Он не спросил, что случилось.

— Мы не работаем пару дней. Нужно съездить пополнить запасы для грузовика. Лесопилка за следующим округом. Не вернёмся до понедельника. Справишься.

Я кивнул. За моей спиной я услышал, как Шэдоу завозилась на диване. Гейб снова скользнул взглядом к ней. Он замер, но ничего не сказал. Он снова посмотрел на меня, и его рот дёрнулся, будто он прикусывал язык, чтобы не сказать что-то, не уверенный, хочу ли я это слышать.

— В холодильнике в сторожке есть еда, если она захочет нормально поесть.

— Не хочу, — крикнула Шэдоу с дивана.

Гейб уставился на меня ещё секунду, затем спустился и ушёл. Тишина, которую он оставил после себя, была громче, чем ссора.

Прежде чем я успел снова сесть на свой стул, она внезапно встала, подошла к двери и рывком открыла её. Её кожа снова выглядела липкой. Её пальцы дёргались по бокам.

— Я ухожу.

— Уходи, — сказал я, не глядя на неё, и сел.

И она ушла. Её ботинки хрустели по гравию.

Я остался на месте. Закурил ещё одну и медленно затянулся. Дым наполнил лёгкие и осел там.

Прошло пять минут, прежде чем дверь снова скрипнула. Она шагнула внутрь, не говоря ни слова. Волосы прилипли к вискам, челюсть сжата. Руки дрожали. Она постояла там, затем снова развернулась.

Я не пошёл за ней, даже не смотрел в окно, чтобы увидеть, куда она пошла.

И вот тут меня накрыло. Не чувство вины — это могло прийти позже, вина терпелива.

Это был образ. Навязчивый, нежеланный, но настойчивый. Её в моём душе две ночи назад. Вода, стекающая по её коже. То, как она двигалась, когда думала, что я не смотрю. Пар, поднимающийся вокруг её тела, как занавес.

Я не собирался так долго стоять в дверях. Я говорил себе, что охраняю её, слежу, чтобы она не упала в обморок, не разбила череп о плитку, не истекла кровью на полу, как какая-то трагическая сноска. Но я не отвернулся. Когда должен был.

Теперь воспоминание приварилось к внутренней стороне моих век, будто его выжгли паяльной лампой.

Как легко было бы поддаться. Сделать один шаг ближе, позволить руке лечь на её бедро. Скользить пальцами вниз по её талии. Она бы не остановила меня. В этом и была гниль.

Не потому, что она этого хотела — нет, блядь, — а потому, что ей было бы плевать, чтобы сказать «нет».

Я опустился на край кровати, ладони упёрлись в колени, уставился в пол. Горло сжалось. Сигарета, которую я закурил, не помогла.

Вкус её — воображаемый — был ядом у меня во рту. Я хотел стряхнуть это. Блядь, я хотел стряхнуть её. Стряхнуть весь грёбаный мир, пока он не перестанет крутиться.

Под всем этим — под голодом, под отвращением, под тем извращённым желанием, которое я хотел содрать с себя голыми руками, — была правда.

Я хотел её. Не по-доброму, не по-спасительному, не по-«полюби-меня-в-ответ». Я хотел её, как незаживающую рану. Как тайну, которую хотел врезать ей в рот и заставить проглотить. Я хотел её, потому что она не просила об этом. Ей было плевать, хочу ли я.

Дверь скрипнула, вырывая меня изнутри.