Волчий вой (ЛП)

Я открыл дверь молча. Он стоял на ступеньке, руки в карманах потрёпанной фланелевой рубашки с закатанными рукавами, плечи ссутулены, будто он ещё не оправился от своего собственного дня. Его взгляд скользнул по мне, затем остановился за моей спиной — на едва видимом силуэте, свернувшемся внутри.

— Ужин готов. Хватит на двоих. Или на троих, если она в состоянии.

— Она не в состоянии, — сказал я.

Он не кивнул, даже не вздохнул. Просто уставился на меня долгую секунду — одну из тех тяжёлых тишины, которая весит больше десятка лекций. Он снова посмотрел за меня.

— Ей решать, — сказал он. Достаточно громко, чтобы она услышала.

Он подождал. Удар сердца. Два. Шэдоу не пошевелилась. А затем она крикнула:

— Я не голодна.

Гейб приподнял бровь, глядя на меня — мол, интересно, как долго, по-твоему, это продолжится.

— Как хочешь, — сказал он. И добавил, разворачиваясь уходить: — Настоящий кукурузный хлеб есть, если передумает. Не эта коробочная херня.

Дверь за ним щёлкнула.

Я не двигался какое-то время после этого, потерялся в тишине. Смотрел на очертания её тела на диване. Она не взглянула на меня с тех пор, как он постучал.

— Тебе следовало поесть.

Её голова дёрнулась слегка — не в мою сторону, а прочь от той мысли, что разбила её неподвижность.

— Не могу. Я не хочу никого видеть сейчас.

— Ты видишь меня, — сказал я.

— Ты не в счёт, — она помолчала и добавила с горечью: — Ты вообще не человек.

Мне нечего было на это ответить.

Когда я снова посмотрел на неё, я увидел это: её подбородок дрожал, блеск в глазах, который она быстро вытерла, будто ей было стыдно, что её застали.

— Не надо, — сказал я.

Она поджала ноги сильнее.

— Я не знаю, почему я плачу.

Я знал. Но не сказал ей. Она плакала потому, что была всё ещё жива.

Она молчала какое-то время, только тихие звуки сбитого дыхания. Я закурил ещё одну и сел на пол, вместо кровати. Не хотел нависать над ней.

— Ты задохнёшься от них, — тихо сказала она.

— Бывало и хуже.

Она улыбнулась, но улыбка была грустной.

— Из тебя плохой утешитель.

— Хорошо, что я и не пытался им быть.

Её глаза скользнули ко мне.

— Нет, пытался.

Я встал и вышел на улицу, прежде чем сказать что-то жестокое — лишь бы остановить эту боль — смотреть, как она пытается притворяться.

Надо было сказать. Жестокость держит её в тишине. Жестокость держит в безопасности тебя.

Воздух ударил меня в лицо, когда я закурил. Позволил сигарете висеть в губах, но не затягивался.

Просто стоял, глядя, как свет в сторожке Гейба мерцает за задёрнутыми шторами, отбрасывая тени на окна.

Его входная дверь открылась через минуту. Он вышел на крыльцо, термос в руке, пар поднимался из него тонкими вьющимися лентами. Он увидел меня, ничего не сказал — просто чуть приподнял кофе и тихо кивнул.

Я ответил тем же, затем сел на ступеньки моего трейлера, локти на коленях, и позволил лесной тишине навалиться. Она плакала там, а я был здесь.

Свет внутри трейлера за моей спиной приглушился, мигая время от времени. Я не заходил обратно, не сразу. Я не хотел снова видеть её свернувшейся на этом диване.

Это должно было стать перезагрузкой.

Вот что я себе говорил, когда уезжал из прошлого места, когда стоял в очереди на автовокзале, глядя, как люди проходят мимо, будто я уже призрак. Вексфорд должен был стать перезагрузкой.

Работа, которая выматывает тело, а не душу. Никаких отвлечений, никаких привязанностей. Никто не смотрит на меня дольше, чем нужно, — и не лезет с вопросами.

Но тьма во мне? Ага, она тоже приехала. Она всегда приезжает.

А теперь в моём трейлере девушка, которая должна была сдохнуть в грёбаном переулке. Девушка, которую я притащил сюда своими руками, положил на свой диван. Умора — что я мог взять кого-то настолько сломанного и притворяться, что имею хоть какое-то право втаскивать его в этот бардак, который называется моей жизнью.

Ей было плевать, помогу я ей или убью. Может, и то, и другое было бы лучше, чем то, что должно случиться дальше. Эта тишина берётся не из ниоткуда. Она вырезается в человеке, слой за слоем. Как и моя.

Я наконец встал. Раздавил сигарету ботинком. Спина ныла, а глаза, блядь, жгло.

Я зашёл внутрь. Она всё ещё была на диване, свернувшись на боку, одна рука свисала с края, ладонь открыта. Её глаза не открылись, когда я закрыл за собой дверь. Она не пошевелилась, когда я пересёк комнату, опустился на колени у раковины и дотянулся до аптечки, спрятанной в нижнем шкафчике.

Моя рука снова запульсировала, свежая кровь пропитала бинт, который я наложил часы назад. Я отмотал его и промыл рану под краном. Порез был чистым, но, боже, каким глубоким — останется шрам, если я позволю.

Я прижал марлю, стиснув челюсть, замотал и сжал пальцы. Всё ещё работает, всё ещё целое. В отличие от всего остального.

Она один раз всхлипнула во сне. Моя голова повернулась на инстинкте, и я замер. Ничего. Просто снова спит. Или что-то близкое к этому.

Я налил ей стакан воды, поставил на край стойки. Она захочет пить, когда проснётся. Если проснётся.

А затем я сел на пол. Спиной к шкафчикам, ноги вытянуты по плитке. Мигающий свет над головой жужжал один раз, затем потускнел. Я уставился в стену и ждал, когда монстр замолчит. Но он не замолк. Он, блядь, никогда не замолкает.