Волчий вой (ЛП)

Бесполезно. Ты размяк. Тот человек, который раньше продирался сквозь мир, не моргнув.

7

Гниль изнутри

Я работал, потому что должен был. Держать руки в движении — единственный способ не заползти обратно в трейлер, чтобы просто смотреть на неё — хрупкую, свернувшуюся на моём диване. Линия забора за домом прогнила насквозь — расщеплённые доски едва держались на столбах, ушедших в сырую землю. Гейб утром ткнул в неё пальцем, буркнул что-то вроде «вырви всё на хер», и исчез на другой стороне участка с ящиком инструментов. Так что я делал именно это. Молоток. Монтировка. Рывок. Пот.

Каждая доска кричала, когда я выдирал её, ржавый металл ломался под грузом лет, дерево расщеплялось в руках, пока я упирался ботинком в столбы и тянул. Это было хорошо.

Но я продолжал её слышать.

Не её голос — она почти не говорила, — а звук её движений, её дыхание, то, как пол скрипел под её слишком лёгким весом. То, как она поскуливала, когда её тело забывало, как себя регулировать. Всё это всё ещё было во мне, шептало сквозь рёбра, будто я недостаточно сильно захлопнул дверь, чтобы это не пускать.

Я содрал последнюю доску и бросил её в растущую кучу, затем тяжело опустился на один из оставшихся пеньков. Пот покрыл мои виски, руки, заставил футболку прилипнуть к спине. Бинты на руке снова пропитались, розовые по краям. Я закурил, держал сигарету слишком долго. Позволил ожогу напомнить мне, что я всё ещё жив. Это было почти мирно.

Пока экранная дверь трейлера с грохотом не распахнулась. Я повернулся к ней.

Она стояла в дверном проёме, босиком, руки скрещены на груди. Волосы спутались в грязный ком, всё ещё влажные от пота и сна. Её глаза снова были пустыми — стекло, размазанное отпечатками пальцев, тысяча мыслей душила тот слабый свет, что когда-то, возможно, там жил.

— Я не выдерживаю, — простонала она. — Моя кожа. Такое чувство, будто она гниёт.

Моя сигарета безвольно свисала из уголка рта.

— Тебе нужно помыться.

Она фыркнула, но слабо.

— Ага, щас.

Я встал, стряхивая грязь с джинсов. Прошёл мимо неё, в трейлер, схватил полотенце с крючка, повесил его на крошечную полку у двери в ванную. Повернул кран, слушая, как вода плюётся, а затем захватывает поток — достаточно горячий, чтобы запотело зеркало.

Она не пошевелилась. Просто смотрела в пол, будто не знала, как шагнуть вперёд. Будто дверной проём был обрывом.

— Я не собираюсь на тебя пялиться.

Её глаза поднялись, встретились с моими — и затем она прошла мимо меня.

Но, прежде чем дверь закрылась, её колени подкосились — она едва успела ухватиться за край стены.

Я поймал её на остальном пути.

Мои руки обхватили её талию, одна рука под рёбрами, её дыхание перехватило, и на мгновение она не говорила. Просто стояла, дрожа.

— Я не справлюсь, — прошептала она.

— Справишься.

Дверь со скрипом закрылась за нами обоими. Я остался. Я знал, что она не пройдёт через это одна.

От воды уже запотело крошечное зеркало, когда я помог ей полностью зайти в ванную. Она двигалась так, будто каждый шаг был переговорами. Каждый вдох — взятым взаймы, её пальцы цеплялись за край раковины, голова опущена так низко, что пряди волос прилипли к керамике.

Я повернулся спиной. Это ничего не значило, но я не хотел смотреть, как она раздевается догола.

Я услышал, как одежда упала на пол — её толстовка, футболка, джинсы, которые слишком долго сползали с костлявых бёдер. Она выругалась себе под нос, когда её рука соскользнула. Я не пошевелился.

— Аттикус, — тихо сказала она.

Моё имя в её устах прозвучало скорее как вопрос, чем как что-то ещё.

Я повернулся.

Она стояла голой перед душем, руки скрещены на груди, спина согнута, глаза дикие. Синяки цвели на её бёдрах и по краям тазовых костей.

— Я не думаю, что смогу это сделать. Я чувствую, что упаду.

Я промолчал, шагнул вперёд, взял её за локоть и направил в кабинку. Вода ударила ей в спину, и она сильно вздрогнула.

— Слишком горячо?

Она покачала головой, челюсть дрожала.

— Нет. Просто… ощущается неправильно.

Конечно.

Прошли дни, блядь, может, недели с её последнего нормального душа. Времени, которое оставляет следы на теле. Пот, рвота, грязь, страх — всё это липнет к тебе, въедается в кожу, пока ты не забываешь, каково это — быть чистым. И теперь, стоя перед незнакомцем, голой, сгорая заживо под струёй воды… это не могло быть исцелением.

Я схватил мочалку с крючка, намочил её, выдавил мыло в ладонь.

— Я быстро. Только не отключайся.

Она не спорила.

Я начал с плеч. Мои руки не были нежными. Я двигался жёсткими движениями, оттирая грязь, пот, кровь, запёкшуюся под её ногтями. Она вскрикнула, когда мочалка коснулась пореза на ключице, но не отстранилась — просто закусила губу до белизны.

Я провёл тканью вниз по позвоночнику, по лопаткам. Кожа там была испещрена царапинами, старыми шрамами, наполовину стёршимися следами от уколов.

Я ненавидел то, как заметил, какая она мягкая под всем этим.

Я двинулся ниже — рёбра, затем бёдра. Она задрожала, когда моя рука коснулась впалого изгиба её талии, но не сказала ни слова.

Я ожидал, что она закричит, вздрогнет или хотя бы обвинит меня в чём-то жестоком и непроизносимом. Но вместо этого она позволила мне мыть её.

Я вложил мочалку ей в ладонь.

— Заканчивай сама.

Она взяла её дрожащими пальцами и кивнула.

Я вышел, вода намочила перед моей футболки насквозь, манжеты рукавов капали. Моя челюсть сжалась. Костяшки ныли. Мне нужна была сигарета. Или драка. Грёбаная машина времени.

Я оставил дверь полуоткрытой и сел на край кровати, пальцы прижаты к вискам.

Этого не должно было случиться. Я не должен был ничего чувствовать.

Но теперь я не мог перестать видеть её рёбра, её руки. То, как она даже не пыталась прикрыться.

Вода давно перестала течь, когда она вышла из ванной. Волосы были мокрыми, свисали на плечи. Теперь на ней была моя старая футболка — выцветший чёрный хлопок с наполовину потрескавшимся принтом группы, которую я едва помнил, что когда-то любил. Она висела на ней мешком.

Я смотрел на неё, сидя на кровати, ноги вытянуты, сигарета догорала в пальцах до фильтра. Я выкурил уже две. Мог бы и всю пачку, если бы она не открыла эту дверь, когда открыла.

Она взглянула на меня мельком, едва, прежде чем снова опуститься на диван.

Я хотел спросить, в порядке ли она. Но не стал. Я не был уверен, кто из нас больше возненавидит ответ.

Стук раздался через минуту. Два коротких удара.