Страница 28 из 101
Его дом был тёплым. Не уютным — просто тёплым по-старчески. Запах уксуса и лимонов витал под более сильным шлейфом сигаретного дыма и свежих овощей.
Я шагнул сквозь открытую экранную дверь и прислонился к дверному косяку кухни, рука глубоко засунута в карман толстовки, будто это могло помешать крови пропитать ткань.
Он не поднял глаз. Продолжал нарезать лук — или что-то ещё, что источало белый и едкий сок на разделочную доску в шрамах. Его нож двигался отточенными движениями — короткими и быстрыми, из тех, что говорят:
Я делал это тысячу раз, и всё равно перережу тебе глотку, если понадобится
.
— Что такое? — Он уже знал, что я стою здесь с тем, что не хочу говорить.
Я переступил с ноги на ногу и щелчком отправил недокуренную сигарету в раковину. Она отскочила от стенки и зашипела на фарфоре.
— Привёл кое-кого.
Нож замер, его рука застыла в воздухе.
— Привёл кое-кого, — медленно повторил он. Его глаза наконец поднялись к моим. — Это не грёбаная ночлежка. — Он вздохнул, положил нож и скрестил руки. Морщины в уголках глаз стали глубже, пока он изучал меня. — Кого?
Я пожал плечами.
— Девушку. — Это был дерьмовый ответ, но сказать что-то ещё было всё равно что открыть дверь, которую я не был уверен, что смогу снова закрыть.
— Кого? — спросил он снова, на этот раз твёрже.
Я выдохнул, будто вытаскивание правды могло причинить меньше боли, если делать это сквозь зубы.
— Вчера ходил в город.
Он моргнул, и нож снова глухо стукнул о разделочную доску. Он провёл рукой по лицу и сжал переносицу.
— Аттикус, ты совсем с ума сошёл. В этом городе тысячи наркоманов. Хочешь поиграть в спасителя? Хорошо. По крайней мере, выбери ту, которая не перережет тебе глотку во сне. — Он указал ножом на мою руку.
Я приподнял руку ровно настолько, чтобы показать слабое пятно крови, проступающее сквозь марлю.
— Господи Иисусе, это твой аргумент, почему она должна быть здесь? Что, ищешь повторения? Теперь тебя такое заводит?
Если бы меня такое заводило, это хотя бы объясняло, почему я продолжаю принимать решения, которые раздирают меня на части. Но это был не мазохизм — это было наваждение.
— У неё ничего нет, — сказал я, скрестив руки на груди. — Ни семьи. Ни дома. Ни вариантов.
Его челюсть дёрнулась.
— У многих ничего нет. Хочешь привести сюда весь грёбаный город?
— Нет, только её.
Он фыркнул, оттолкнулся от стойки и прошёлся короткой линией у плиты.
— Ты даже в искупление не веришь, так какого хрена это на самом деле? Пытаешься впечатлить кого-то? Думаешь, если вытащишь какую-то полуживую девку из канавы, это сделает тебя чистым?
Он не ошибался. Я верил в отвлечение, в шум, заглушающий каждую часть меня.
— Я не говорил, что пытаюсь что-то починить, — сказал я, и слова прозвучали острее, чем я намеревался. — Ей плевать, жить ей или умереть, Гейб. А я… — Я запнулся, слова прорывались наружу против воли моего горла. — Я знаю, как это выглядит.
Он остановился, теперь он стоял ко мне спиной, но я видел, как напряжение пробежало по его плечам.
— И это должно вселять уверенность? — буркнул он. — Что вы будете гнить вместе? Так, что ли?
— Нет. — Я засунул руки глубже в карманы. — Ей нужно, чтобы кто-то вытащил её, прежде чем она утонет. И может, я просто… хотел посмотреть, что будет, если кто-то действительно попытается.
Он повернулся ко мне, его выражение больше не было злым, просто усталым. Старым.
— Ты уверен, что это не о тебе? Уверен, что ты не вытаскиваешь её только потому, что не хочешь признавать, как глубоко ты всё ещё под водой? Не думай, что я не заметил, Аттикус. Я живу на этом свете, блядь, намного дольше тебя.
— Она — это я, — сказал я наконец. Слова упали камнями, между нами. — Если бы я отпустил чуть раньше. Я…
Он снова взял нож и повернулся к разделочной доске, его рука двигалась медленнее.
— Ты правда думаешь, что сможешь её спасти?
— Нет, — сказал я. — Но и умирать ей не сегодня.
Дождь начал барабанить по окнам. Гейб выдохнул через нос, вытер лезвие кухонным полотенцем.
— Знаешь, это будет нелегко.
— Ничего никогда не бывает легко. — Признать это было всё равно что содрать кожу, но ему нужна была правда так же сильно, как и мне.
Он кивнул.
— Ладно. Но если она спалит это место к херам, ответишь своей задницей.
— Я и не рассчитывал на другое.
Я едва успел откинуться обратно, как в дверь сторожки громко постучали.
Гейб фыркнул.
— Если это Марта со своими грёбаными банановыми кексами, скажи ей «нет».
Я приоткрыл дверь на пару сантиметров. На крыльце стоял мужчина — под сорок, обветренное лицо, тяжёлая куртка со сломанной молнией. Он кивнул так, будто мы уже встречались, хотя это было не так.
— Гейб дома? — спросил он.
Я отступил, чтобы он его увидел.
— Господи, — буркнул Гейб. — Что на этот раз?
Мужчина ткнул большим пальцем в сторону своего грузовика.
— Ты закончил с моим домкратом? Нужно вернуть, у меня работа завтра в полдень начинается.
Гейб положил нож со вздохом, который говорил, что он уже жалеет, что я открыл дверь.
— Да, да. Погоди.
Он вышел из комнаты. Я остался стоять на месте.
Мужчина покосился на меня.
— Не знал, что Гейбу кто-то помогает.
— Так, временно, — сказал я.
Он кивнул.
— Ну, скажи ему, пусть поторопится. Эта штука древнее греха. Не хватало, чтобы она сдохла у меня в руках.
Гейб вернулся и сунул домкрат в руки мужчине.
— Забирай. А теперь убирайся, пока эта чёртова Марта не заявилась.
Мужчина хрипло рассмеялся.
— Ты обожаешь её банановый кекс.
— Я бы обожал его больше, если бы он не сопровождался сорокаминутной беседой. — Он отмахнулся от него. — Проваливай.
Мужчина пошёл с крыльца. Я закрыл дверь.
Гейб снова сел за стол.
— Видишь? — сказал он. — Я же говорил. Вечно кто-то лезет. И никогда — ни по делу, ради которого стоило бы отрываться.
Небо уже разверзлось, когда я направился обратно к трейлеру. Мои ботинки с бо́льшим весом, чем хотелось, вдавливались в гравий, каждый шаг тянулся, будто я постарел на десятилетия между обедом и сумерками. Мышцы горели от работы, марля на ладони задубела там, где кровь высохла.
Я открыл дверь медленно, не зная, во что сейчас влезу. В ту же секунду, как я шагнул внутрь, я это почувствовал.
Воздух был кислым, он свернулся у меня в горле. Шторы были задёрнуты. И на этот раз она была на полу. Не на диване.