Волчий вой (ЛП)

Что с тобой случилось, Аттикус? С каких пор милосердие стало таким сладким?

6

Вторжение

Я проснулся с болью, которая пришла не от сна, а от того, что ты втащил в него.

Солнце ещё не полностью взобралось на небо, оно просачивалось сквозь окно тем ранним, жестоким светом, что освещает всё, на что ты не хочешь смотреть. Глаза были сухими, и каждый дюйм тела ныл, будто я только что из драки.

На секунду я забыл, что она здесь. А потом услышал её дыхание.

Где-то ночью она свернулась калачиком на жалком подобии дивана в трейлере, одеяло накинуто наполовину. Её ноги были согнуты, руки скрещены под подбородком, волосы прилипли к лицу жидкими прядями, делая её похожей на призрака ещё больше, чем вчера.

Я медленно сел, спина хрустнула, мышцы протестовали против каждого сантиметра движения, будто я за ночь состарился на двадцать лет.

Моя рука — та, которую она пырнула, — пульсировала тем горячим, толчкообразным краем полузажившей раны.

Я провёл ладонью по лицу — по щетине, отросшей за несколько дней без бритья, — и уставился на неё, будто она могла исчезнуть.

Я так не делал. Я не позволял женщинам задерживаться. И уж точно не приводил их домой. Я позволял им умолять, я позволял им трахаться, а затем позволял им исчезать.

Я встал, затекший, и направился к кухонному уголку. Водонагреватель в трейлере включился с хрипом, медленно завывая, пока я плеснул немного жизни в лицо. Моё отражение в окне было стрёмным. Я привёл не бездомную кошку. Я привёл ураган.

Стук грянул по стенке трейлера, как выстрел — достаточно громко, чтобы встряхнуть остатки утра, которое всё ещё липло ко мне. Три глухих удара, за которыми последовал знакомый скрежет ботинок по гравию снаружи и вздох, который мог принадлежать только одному несчастному ублюдку.

Я отвернулся от дивана. Шэдоу не пошевелилась.

Всё ещё свернутая в полузародышевом клубке конечностей и волос, её ресницы подрагивали — будто то, что разворачивалось за закрытыми глазами, не было добрым. Я ненавидел, какой маленькой она выглядела, и ещё больше ненавидел, что она всё ещё была здесь.

Блядь

.

Ещё один стук. На этот раз медленнее и более окончательный.

— Пошли, — голос Гейба прорычал сквозь тонкую стенку, будто с когтями. — Если ты собираешься весь день стоять и пальцем в жопе ковырять, делай это хотя бы с молотком в руке.

Я стиснул зубы, натянул джинсы, оставленные сложенными на стуле, и схватил толстую чёрную толстовку, висевшую на крючке. Мои ботинки проскребли по полу глухим весом, каждое движение было волочением. Моё тело двигалось на автопилоте, но разум застрял прямо там — рядом с этим диваном, рядом с ней.

Она открыла глаза, когда я дошёл до двери, но промолчала. Она не спросила, куда, чёрт возьми, я направляюсь, просто посмотрела на меня так, будто она, возможно, уже умерла, а я единственный, кто слишком упрям, чтобы позволить ей оставаться мёртвой.

Я вышел на улицу, не оглядываясь.

Холод впился сквозь толстовку. Осенние утро Вексфорда пахло горелым топливом и мокрым металлом. Небо всё ещё было цвета бетона с синяками, с тучами, которые ещё не решили, кончили ли они бушевать.

Гейб прислонился к старому грузовику, будто не спал ни хера, и был занят тем, что сворачивал сигарету пожелтевшими пальцами с той механической эффективностью, которая приходит от десятилетий зависимости и недостатка причин завязывать.

— Выглядишь как смерть, — сказал он, не поднимая глаз.

— Не знал, что тебе не всё равно.

Он бросил в меня термосом. Я поймал его в воздухе, но обжигающий жар впился в порез на ладони. Я поморщился, чуть не уронил.

— Ты ранен?

— Нет, — соврал я.

Он приподнял бровь, но ничего не сказал, и дёрнул подбородком в сторону пассажирского сиденья.

Мы ехали молча, в хозяйственный магазин. Единственным источником шума был звук шин, пережёвывающих гравий под нами, пока он не превратился в потрескавшийся асфальт, затем в разбитый бетон, затем в заросшую сорняками подъездную дорожку, ведущую обратно к дому.

Я вышел из грузовика, до того как он полностью остановился, и схватил ведро с инструментами из кузова — будто мне нужен был этот вес, чтобы оставаться на земле. Гейб закурил и пошёл медленнее.

Восточная стена была нашим приоритетом сегодня — гниль прожрала нижние панели наполовину, а вода проникла глубоко в стойки за ними. Я натянул перчатки, игнорируя пульсацию в руке, и принялся за работу с монтировкой, выдирая гвозди один за другим с визгом.

Это была хорошая работа. Моя терапия — громкая, физическая и жестокая. Я позволил стене сопротивляться, позволил ей кричать под рывком расщепляемого дерева, позволил плечам гореть от каждого взмаха молотка и от жары слишком быстро поднимающегося солнца.

Но я не мог выбросить её из того угла сознания, где она уже предъявила права на какую-то нечестивую территорию.

Что она сейчас делает? Всё ещё спит? Всё ещё дышит? Она рылась в моём дерьме, пока меня не было? Засунула тот чёртов нож куда-нибудь ещё? Будет ли она там, когда я вернусь? Или она исчезнет, как и всё сломанное, к чему я когда-либо осмеливался прикоснуться?

— Эй! — голос Гейба прорезал гул в моей голове. — Ты собираешься стоять и играть с этой доской в гляделки или всё-таки прибьёшь её на хер?

Я фыркнул и вынырнул из задумчивости. Забил три гвоздя до конца, не моргнув.

— Просто думал.

— Опасная привычка, — сказал он. — Приводит к таким вещам, как поэзия. Или церковь.

К полудню моя футболка прилипла к спине, руки болели, а порез на ладони снова пропитал марлю кровью. Гейб отряхнул штаны и сказал, что возвращается в сторожку перекусить.

— Сделай перерыв, пока не истёк кровью из этой херни — или из чего-нибудь ещё в том же духе.

Молоток свисал из моей руки, пот стекал по позвоночнику медленными липкими дорожками.

Я уронил его в траву и опустился на край ступеньки крыльца. Доски заскрипели под моим весом. Пачка сигарет в кармане толстовки была наполовину раздавлена, но свою работу сделала.

Дым вился в серое небо, растекаясь в облаках, пока я не перестал понимать, кто кого душит.

Моя рука всё ещё болела от её ножа, марля снова потемнела от пятен. Я отодрал её, чтобы просто посмотреть. Напоминание. Плоть, наказанная за заботу.

Она не хотела меня пырнуть — по крайней мере, я продолжал себе это говорить. Но лезвие вошло легко. Будто она ждала, когда кто-то его заслужит.

Интересно, знает ли она, что я заслужил.