Страница 23 из 101
«КЛЫКИ & ВИНИЛ». Название было нацарапано облупившейся краской над дверью. Окна заклеили пластиком и наклейками — всем подряд, от перевёрнутых крестов до логотипов групп, что были выцарапаны на стекле, будто когтями. Никакой витрины, никакого коврика, никаких признаков жизни. Значит, я был здесь своим.
Я толкнул дверь и вошёл внутрь. Освещение внутри было красным — едва достаточным, чтобы хоть что-то разглядеть полностью.
Стены были уставлены винилом, полки прогибались под тяжестью пластиковых конвертов и кассет — всё втиснуто в кривые ряды, в которых не было смысла, если ты точно не знал, что ищешь. А звук — блядь, звук — это было сердцебиение. Грязный, пульсирующий ритм, который вибрировал сквозь половицы и в подошвы моих ботинок.
Тёмный трэп. Или тёмная волна. Что-то индустриальное, сломанное и идеальное.
Я медленно прошёлся по проходам, сосредоточенный, выискивая то, что выпрыгнет из теней. Мои пальцы скользили по обложкам, которые я узнавал, по группам, в которых я тонул в самые худшие времена. Шум, который обретал смысл, когда всё остальное его теряло.
Никто не заговаривал. Парень за стойкой прижимал наушники к голове, согнувшись над блокнотом, и что-то писал. Я не стал его отвлекать.
Мне следовало зарыться в эти полки и не вылезать, пока мои рёбра не перестанут дребезжать. Но что-то позвало меня снаружи. Я не мог это объяснить.
А потом раздался шум.
Сначала женский голос — яростный. Затем глухой удар чего-то тяжёлого об асфальт. Крики.
Я оказался у двери раньше, чем успел осознать, зачем. Двое парней пронеслись мимо меня, бормоча и смеясь. Один из них прижимал к груди рюкзак. Девушка кричала им вслед через улицу, её голос разрывался пополам между яростью и беспомощностью. Но ни одна из них не была ею.
Я закурил сигарету, пламя чуть дрожало на ветру. Я стоял и смотрел, как она дышит. Мне следовало идти дальше. Но в этом и дело с такими, как я.
— Ага, — пробормотал я себе под нос. — Я знаю.
Она сидела, привалившись к мокрой кирпичной стене, тело сложилось пополам.
Её конечности, казалось, не принадлежали ей — они висели так, будто она одолжила их у кого-то и ещё не поняла, как вернуть. Лица почти не было видно под занавесом жирных светлых волос, прилипших к щекам, а то немногое, что я мог разглядеть, было израненным и неровным. Засохшая кровь на губе, грязь размазана по скулам. Кончики пальцев дрожали на бёдрах. Она слегка пошевелилась — достаточно, чтобы я понял, что она всё ещё дышит.
Когда её глаза открылись — едва, будто даже сознание было слишком тяжёлой ношей, — они встретились с моими. Пустые, опустошённые. Взгляд, который не столько видел меня, сколько смотрел сквозь меня, внутрь чего-то куда худшего, чем я когда-либо мог быть.
Она снова закрыла их, отмахнувшись от меня без единого слова.
Я присел на корточки перед ней, не особо решаясь это делать, позволив руке проволочиться по луже, между нами. Она не пошевелилась. Ей было плевать, что кто-то достаточно близко, чтобы дотронуться до неё.
— Эй, — сказал я.
Слово прозвучало неправильно в моём рту.
Ничего. Только сбитый ритм её поверхностного дыхания и дождь, тихо стучащий по асфальту. Её колени дрожали там, где они были прижаты к груди.
— Ты в порядке?
Я поморщился в ту же секунду, как это вылетело. Глупо. Я уже знал ответ. Любой с глазами бы понял. Но я, наверное, хотел услышать что-то — что угодно — от неё.
Снова ничего.
Я придвинулся ближе, пытаясь разглядеть её выражение под завесой мокрых волос, скрывающих лицо.
— Эй, — повторил я. — Я с тобой говорю.
Боль полоснула по моей ладони. Быстрая. Белая-раскалённая. Достаточно глубокая, чтобы на секунду я не смог осознать её форму.
Я тупо уставился на свою руку — на рваную линию, которую она прорезала сквозь плоть и по кости. Мгновение неверия, прежде чем хлынула кровь — густая, тёмная, тёплая — капая на мои пальцы, впитываясь в джинсы. Мой мозг отставал от ощущений, пытаясь записать их куда-то, где это имело бы смысл. Она порезала меня.
Я подавил инстинкт ответить ударом — оттолкнуть её, сделать что-то. Но она просто сидела, плечи ввалились, будто она рушилась под тяжестью собственного существования, и смотрела, как я истекаю кровью, словно это было самым естественным делом в мире.
— Пошёл ты, — сказала она, голос сорванный, хриплый, будто она часами кричала на призраков. — У меня не осталось ничего, что стоило бы отнимать.
На мгновение я не почувствовал боли. Я просто почувствовал этот… толчок. Она думала, что я такой же, как все. Она думала, что я хочу того же, что все у неё отнимали. Я не мог винить её за это предположение.
В её глазах не было страха — ни того широко распахнутого ужаса, который появляется, когда кто-то набрасывается и внезапно об этом жалеет.
Я улыбнулся. Такой улыбкой улыбается мужчина, когда находит что-то сломанное и знает, что не будет это чинить — он просто заберёт это себе.
— Даже свою жизнь?
Она моргнула — один раз — и пожала плечами, едва заметное движение плеч, будто даже это было слишком большим усилием.
Я увидел это. Тот момент. Тот самый момент, когда она решила, что не будет сопротивляться, если я решу что-то у неё забрать.
Я сжал руку, наблюдая, как кровь течёт по запястью и впитывается в манжет куртки. Боль была не просто физической — она была личной.
— Ты чертовски плохо наносишь удар, — сказал я, вытирая ладонь о джинсы.
Её глаза скользнули к крови — и всего на секунду.
— Зачем ты ко мне пристаёшь?
— Если честно? — Я наклонился ближе, позволяя дождю стекать по моему лицу. — Может, я просто хотел посмотреть, как выглядит такое жалкое создание вблизи.
Ты и сам знаешь, как это выглядит.
Её губы скривились.
— Я не под кайфом. Три дня не принимала, — огрызнулась она.
Я позволил своему молчанию говорить за себя, оглядывая её с головы до ног.
— Три дня, — повторил я. — Конечно.
— Да, — сказала она снова, её голос надломился на полуслове. — Я-я пытаюсь.
— Да? — спросил я, позволяя сигарете тлеть между пальцами. — Не похоже.
— Я делаю всё, что могу, — сказала она, и на этот раз её голос дрожал от этих слов.
Может, это должно было что-то значить. Может, для кого-то другого значило бы. Но я просто уставился на неё.
— Ты проигрываешь.
Её лицо снова закрылось, возвращаясь в ту тихую ярость.
— Как тебя зовут?
Она заколебалась, взгляд упал на землю.
— Шэдоу («Тень»), — наконец сказала она.