Страница 21 из 101
Он встал, кости слабо хрустнули, когда он потянулся.
— Даже в зонах военных действий есть перекур.
С этими словами он шагнул с крыльца и исчез в темноте по направлению к сторожке.
Я постоял ещё минуту. Выходной. Это звучало неправильно в моей голове. Бесполезно. Опасно. Я хрен знает, что мне делать с тишиной, которую я не заслужил. Но это будет проблема завтрашнего дня.
А сегодня ночью я дотащу своё тело обратно в трейлер, помоюсь водой, которая первые несколько секунд течёт ржавой, и буду лежать с открытыми глазами, гадая, что же я, чёрт возьми, сделал правильно, чтобы заслужить
хоть немного покоя.
Трейлер казался меньше.
Я сидел на краю кровати, локти на коленях, тишина давила на грудь грузом. Лампочка над головой жужжала один раз и погасла, оставив меня лишь в тусклом мерцании удлинителя под стойкой — уродливом свечении, которое заставляло всё в комнате выглядеть проклятым.
Душ не помог. Я оттирался, пока кожа не стала сухой, пока пар не покрыл зеркало настолько густо, что я не мог даже увидеть своего лица.
Теперь я просто сидел. Дым вился от сигареты, зажатой между пальцами. Я держал её, пока уголёк не впился мне в пальцы.
Выходной
. Это эхом отдавалось в черепе, как угроза. Гейб хотел как лучше, но в этом вся проблема с благонамеренными мужиками — они никогда не понимают, насколько опасна неподвижность для такого, как я.
Безделье — мастерская дьявола, Аттикус. Ты помнишь, что они делают.
Тишина — не моя стихия. Никогда не умел с ней сидеть — ни спокойно, ни долго.
И вот тогда появлялось прошлое. Не вежливо, как стук в дверь. Нет, оно вышибло эту гребаную дверь к херам и протащило свои ботинки по всему, что я успел приколотить.
Я откинулся назад, голова ударилась о холодную стену, дым выходил из лёгких.
Всё дерьмо, которое я держал в земле, не оставалось в земле. Не тогда, когда работа сделана, опилки осели, а мои руки достаточно чисты, чтобы голоса вернулись.
Но хуже всех голосов был мой собственный, гребанный, блядь, голос в моей голове. Тот, что шептал: сколько бы гвоздей я ни забил и стен ни залатал, я никогда не построю ничего, что не треснет. Я гнил изнутри, каждая секунда, потраченная на попытки играть в человека, была взятым взаймы временем.
Потому что я знал, кто я. Я был шрамом, который не заживает никогда.
Я был каждым возможным косяком, о котором вас предупреждали. Каждым плохим концом, упакованным в более-менее приличное тело и тяжёлый взгляд.
Завтра я проснусь и снова буду притворяться. Притворяться, что ботинки сидят как надо, что работа имеет значение, что Гейб видит во мне что-то достойное спасения.
Но сегодня ночью я буду сидеть в этой ржавой жестянке, дыша дымом, гнилью и памятью, и позволю тьме делать со мной что хочет.
Потому что я этого заслуживаю. А тьме я врать не привык.