Волчий вой (ЛП)

Можешь содрать с себя кожу до костей — я всё равно останусь здесь.

4

Проклятым нет покоя

Работа была единственным, что затыкало голоса. И в последнее время я не давал им рта раскрыть.

Я выползал из трейлера с ноющим телом ещё до того, как солнце окончательно перелезало через деревья. Завтраком себя не утруждал. Голод давно стал чем-то декоративным — он есть, но пользы от него нет.

Дом ждал меня каждое утро, и я отдавал ему всё. Молоток, пила, наждачка — что бы день ни попросил, я отдавал вдвойне. Мои руки не останавливались, если только не начинали кровоточить. Но даже тогда я просто вытирал кровь о джинсы и продолжал. Волдыри лопались и появлялись снова, ладони превратились в сыромятную кожу. Плечи горели при каждом подъёме. Крыльцо, плитка на кухне. Сломанная лепнина вокруг передних окон.

Неважно, что это было. Я работал. Потому что если я останавливался — хотя бы на секунду, — я это чувствовал. Это холодное давление памяти, просачивающейся сквозь трещины.

Ночи были хуже.

В трейлере стояла тишина, если не считать жужжания обогревателя и редких стонов каркаса, сдающегося под ветром. Я лежал на матрасе, уставившись в потолок. Тишина растягивалась, и каждый скрип снаружи заставлял меня сжимать челюсть.

Сон давался нелегко. А когда приходил — приходил острым, усеянным вспышками того, что я никогда не хотел видеть снова. Щелчок зажигалки. Стук иглы. Найденная вена, а затем — жжение. После этого всё замедлялось. Шум, воздух, даже чувство вины.

По утрам я просыпался чаще всего со сжатыми кулаками и грудной клеткой, ходящей ходуном, будто я пробежал во сне мили. У прошлого был хороший прицел. Даже когда оно промахивалось мимо сердца, оно попадало во всё вокруг.

Я начал выходить на прогулку до рассвета — просто чтобы вытрясти беспокойство из конечностей. Вниз по гравийной дорожке от трейлера, к дороге, которая впадала в шоссе, ведущее к городу. Это было недалеко, но достаточно далеко. Мне нравилось здесь, где на горизонте больше деревьев, чем крыш, и небо не разрезано на куски неоном.

Здесь, снаружи, я мог на минуту притвориться, что гниль ещё не коснулась всего.

Гейб заметил. Этот старик ни хера не упускал. Первую неделю он ничего не говорил. Просто смотрел, как я работаю до полного истощения и обратно.

Но к концу недели он подъехал на своём грузовике и бросил сигарету в окно.

— Садись.

— Зачем?

— Потому что выглядишь как ад, а воняешь хуже, — сказал он ровно. — И я устал смотреть, как ты ковыляешь в ботинках, склеенных изолентой.

Я взглянул на свои ботинки. Кожа потрескалась, подошвы начали отделяться. Три дня назад я пристегнул часть каблука степлером, но лента даже не держалась.

— Ты теперь покупаешь мне обувь?

— Я не покупаю тебе дерьма, — сказал он, прикуривая новую. — Я слежу, чтобы у тебя не отвалились ноги до того, как дом будет готов. Садись.

Я забрался в грузовик. Он не проронил ни слова, пока мы ехали. Смотрел на дорогу, костяшки его пальцев побелели на руле.

Мы добрались до края города меньше чем за двадцать минут. Он выглядел хуже, чем я запомнил. Здания горбились на фоне небоскрёбов, витрины закрыты металлическими решётками. Окна заколочены. Люди шли по тротуарам, сгорбившись в потёртых куртках, взгляды метались от витрин к подворотням. Каждый квартал, казалось, ждал, когда рухнет. Я возненавидел его в ту же ночь, когда приехал.

Гейб припарковался у магазина спецодежды, который выглядел таким же убогим, как и всё остальное. Манекены в витринах были одеты в выцветшие фланелевые рубашки и ботинки со стальным носком. У одного не хватало руки.

Внутри было тепло. Грязновато, но тепло. Ряды курток Carhartt, шерстяных носков, перчаток — снаряжение для мужиков, которые знают, что значит истекать кровью на работе. Я бродил по проходам, засунув руки в карманы, делая вид, что мне не неловко. Гейб стоял у кассы, болтая со стариком, который управлял этим местом. Оба выглядели так, будто их скроили из одной жалкой материи.

Я нашёл пару ботинок — толстая подошва, жёсткие, как чёрт, именно то, что нужно. Схватил пару фланелевых рубашек и термобельё, хотя сама мысль о том, чтобы надеть чистую одежду, заставила мою кожу сжаться. Расплатился наличными. Гейб не предложил помочь, да я и не ждал.

В грузовике мы молчали, пока снова не добрались до кромки леса.

— Не думал, что ты из тех, кто не любит толпу, — наконец сказал он, всё ещё глядя на дорогу.

Я фыркнул.

— Я не против людей. Я просто не доверяю местам, где каждый пытается от чего-то убежать.

— Такие места везде, парень.

— Здесь ощущается иначе.

— Разница только в том, что здесь меньше свидетелей, когда всё идёт по пизде.

Мы подъехали обратно к дому, и мне не было противно снова заходить в него. Здесь, по крайней мере, привидения были теперь моими.

Вторую половину дня я работал. Новые ботинки впивались в лодыжки, растирали пятки в кровь, но мне было плевать. Я содрал старый сайдинг с задней стены, пока руки не затряслись от напряжения. Вытащил мешки гнилого утеплителя из подкровельного лаза. Вырвал прогнивший кухонный шкаф из верхней ванной и переустановил его, используя куски, найденные у сарая, которые ещё не рассыпались. К тому времени, как я спустился с чердака, было почти темно.

Гейб смотрел с переднего крыльца, наполовину выкуренная сигарета висела у него между пальцев. Лампочка над крыльцом слабо жужжала над ним, отбрасывая длинные тени на двор. Сначала он ничего не сказал, просто следил за моими движениями тем же непроницаемым взглядом.

Я уронил монтировку на крыльцо с глухим стуком и вытер грязь с лица тыльной стороной запястья.

— Что-нибудь еще нужно сделать сегодня вечером?

Он сделал долгую затяжку, выдохнул медленно. Дым завился, между нами.

— Ты достаточно сделал.

Я уставился на него, ожидая обычного хмыканья или саркастичного оскорбления, но он не выдал ни того, ни другого.

Вместо этого он пошевелился, толкнул носком ботинка дерево.

— Думаю, завтра возьмём выходной.

Я моргнул, подумал, что ослышался.

— Выходной?

Он кивнул, стряхивая пепел в грязь.

— Ты тут всё разносишь в щепки. Решил, что тебе не помешает вспомнить, как сидеть на месте пять минут.

— Я не хочу сидеть на месте.

Он сухо усмехнулся.

— Ага, я заметил.

Повисла долгая тишина. Из тех, когда большинство людей сказали бы что-нибудь, лишь бы заполнить паузу. Но никто из нас не был большинством.

— Уверен? — наконец спросил я.

— Ты сомневаешься в моём решении?

— Нет. Просто… удивлён.