Волчий вой (ЛП)

— Ты неплохо с этим справляешься, — сказал Гейб из коридора.

Я не поднял головы.

— У меня не было выбора быть неспособным.

Он не стал спрашивать, что это значит. Вместо этого он прислонился к дверному косяку и наблюдал за мной, как за своей собственной памятью, делающей работу.

Когда я принялся выравнивать внутреннюю часть рамы, мой взгляд скользнул вверх — и тут я их заметил.

Фотографии.

Дюжина, криво развешанных на стене коридора. Все чёрно-белые. Пожелтевшие от времени, стёкла запотели по краям, рамки разномастные и помятые. Чопорные портреты мужчин в униформе, женщин с жёсткими причёсками, детей с широко раскрытыми глазами. Те фотографии, которые делаешь не потому, что хочешь запомнить момент, а потому что кто-то сказал, что так надо.

Одна особенно привлекла моё внимание.

Молодой человек в безупречной военной форме. Рядом с ним стояла женщина в платье с цветочным принтом, её рука зависла в дюйме от его локтя, будто она не была уверена, можно ли ему позволено касаться. Их поза сказала мне больше, чем сама фотография.

— Это я, — сказал Гейб за спиной.

Я медленно повернул голову, всё ещё сжимая стамеску.

— Который?

— Не умничай. Это было давно.

Я кивнул, не зная, стоит ли говорить что-то ещё. Я ничего не сказал, повернулся обратно к окну и продолжил шкурить.

Дерево в конце концов поддалось. После получаса вырезания того, что должно было быть сделано много лет назад, рама наконец закрылась с неохотным шипением. Я защёлкнул замок, вытер пот со лба и повернулся к Гейбу.

— Готово.

Он кивнул.

— Хорошо.

Мы прошли по остальному дому в том же духе: я находил, что сломано, он указывал на это с той же размеренной хмуростью. Потолок в ванной был испещрён водяным пятном, тянувшимся через две балки. Дверца шкафчика отказывалась закрываться. Два крана текли с такой регулярностью, что мне хотелось вырвать трубы к херам и начать заново.

Но я ничего не говорил. Я просто работал.

К позднему вечеру моя футболка промокла насквозь, руки одеревенели от перегрузки, а кожа между пальцами горела от постоянного трения. Но это помогало. Боль делала со мной что-то. Может, если я буду достаточно наказывать своё тело, остальное во мне замолчит.

Гейб не говорил много, пока я ходил по дому с инструментами и потом, капающим с шеи. Но он всегда был рядом. Наблюдал.

Это было в мелочах. В том, как его глаза следили за тем, как я обращаюсь с пилой. В том, как он молча протянул мне тряпку, когда из сорванной заусеницы потекла кровь.

Он никогда не говорил «хорошая работа» и не предлагал ничего, что походило бы на настоящую похвалу.

Иногда тишина — единственный вид одобрения, который имеет значение.

К тому времени, как солнце низко опустилось, моё тело чувствовало себя так, будто его пережевали и выплюнули. Джинсы были в масле, руки разодраны в двух местах, горло саднило от пыли и той непроизнесённой напряжённости, что следовала за мной из комнаты в комнату.

И всё же я закончил день на ногах и дыша. По моим меркам — неплохо.

— Ты не такой бесполезный, как выглядишь, — сказал Гейб, пока я укладывал инструменты обратно в помятый ящик.

— Высокая оценка.

Он пожал плечами.

— Не привыкай.

— И не мечтал.

Он кивнул в сторону разбросанных инструментов.

— Приведи их в порядок. Посмотрим, будешь ли ты ещё полезен завтра.

Я аккуратно убрал инструменты, разложив их так, как мне нравилось. Рутина заползала туда, где комфорту не было места. Ничего страшного. Рутина не требует доверия.

Когда я направился обратно к трейлеру, я понял, что ни разу за весь день не подумал о том, чтобы уйти. Эта мысль удивила меня настолько, что я на секунду остановился.

А потом я отмахнулся от неё и пошёл дальше. Один хороший день не значит ровным счётом ничего.

Я закурил, даже не присев, и тут же вторую, до того как первая догорела.

Дым не особо помогал. Неподвижность — тоже.

Кровать скрипнула, когда я сел на неё. Я попытался сказать себе, что эта затея с Гейбом может сработать. Починить пару стен, вычистить гниль, заработать немного налички без налогов. Неплохой расклад. Бывало и хуже. Но эта мысль посещала меня и раньше — прямо перед тем, как всё шло к чертям.

Я стряхнул пепел в пепельницу возле ботинка.

Мне было плевать, нравлюсь ли я Гейбу. Или доверяет ли он мне. Или говорит ли он со мной о чём-то, кроме работы. Такие мужики вечно говорят, что им нужна помощь, а на самом деле просто ищут, на кого свалить свой сломанный хлам.

Я вытянулся на кровати и уставился в потолок. По нему шла трещина — тонкая и кривая, как вена. Я не мог перестать на неё смотреть. Не мог перестать думать о том, как легко было бы бросить это место, как и все предыдущие.

.

Я повернул голову, уставился на дым, плывущий к потолку.

Иногда я задавался вопросом, был ли я когда-нибудь хорошим. Была ли версия меня, которой не нужно было причинять боль, просто чтобы почувствовать себя живым. Я не мог её представить. Может, она никогда не существовала.

Люди любят рассуждать о вторых шансах, о поиске цели, об искуплении. Но всё это приходит после того, как ущерб уже нанесён. Никто никогда не говорит о том, что происходит, когда ущерб — единственная часть тебя, которую ты узнаёшь.

Раньше я думал, что выживание означает, что ты что-то заслужил — мудрость, может быть. Но это херня. Боль просто делает тебя злым. Учит тебя кровоточить тише.

Я уставился на свои руки и подумал: может, в этом и суть. Может, я не должен ничего чинить.

Последняя сигарета догорела до фильтра, а мир снаружи уже погрузился в черноту.