Волчий вой (ЛП)

Не бросишь. Тебе здесь нравится. Притворяться, что ты что-то чистое

3

Только работа, никаких развлечений

Сегодня дом выглядел ещё хуже. Всё обнажилось, иллюзий не осталось. Сайдинг свисал длинными хрупкими полосами, как обгоревшая на солнце кожа, обнажая седую древесину. Водосточный желоб болтался на краю крыши, дрожа на ветру.

Что ж, подходит.

Гейб стоял на крыльце, руки плотно скрещены на груди, вечная хмурость въелась глубоко в морщины его лица. Он выглядел как этот дом — потрёпанный погодой, слишком крепкий, чтобы рухнуть, но в одном суровом зимушке от краха.

— Ты весь день собираешься пялиться или работать?

Его голос скрёб, как гравий. Такой звук не задаёт вопросов — он отдаёт приказы.

Я пожал плечами и щелчком отправил окурок в грязь, дожидаясь, пока уголёк погаснет, прежде чем соизволить ответить.

— С чего прикажешь начать?

Он мотнул подбородком.

— Передний желоб отваливается. Справишься?

Я задрал голову, глядя на ржавый металл, раскачивающийся у нас над головой.

— Лестница есть?

Он не ответил сразу, затем проворчал что-то неразборчивое и исчез внутри дома. Мгновение спустя вернулся, тяжело топая, с лестницей. Бросил её к моим ногам.

— Сгодится, — буркнул я, втаскивая её на место. Я проигнорировал то, как он продолжал смотреть на меня, скрестив руки ещё крепче, будто ждал, что я навернусь с неё.

Лестница скрипела на каждой ступеньке. Металл был холодным, хрупким и совершенно не прощающим ошибок. Желоб оказался хуже, чем выглядел — едва держался на ржавых винтах, которые давно перестали выполнять свою работу.

— Винты проржавели, — крикнул я вниз, костяшки побелели от хватки за край желоба. — Есть замена?

— В гараже, у дальней стены.

Я слез, вытирая руки о джинсы. Дверь гаража заверещала, когда я открыл её, наружу выплеснулся запах масла и плесени. Внутри царил хаос — инструменты разбросаны, как после взрыва, гвозди слиплись от ржавчины в кофейной банке, кучи полуиспользованных материалов навалены без всякой логики.

Я нашёл горсть винтов, которые не рассыпались в пальцах, и вернулся к делу. На лестнице я заменил их один за другим, каждый раз проверяя устойчивость. Когда закончил, слез, сделал шаг назад и скрестил руки, оглядывая результат.

— Готово, — сказал я.

Гейб не пошевелился. Он посмотрел на желоб, потом на меня, потом снова на желоб. Его хмыканье на этот раз прозвучало с меньшим неодобрением.

— Видать, и слепая курица находит зерно, — пробормотал он.

— Ещё какая-нибудь работа для слепой курицы?

Он нахмурился, но в этот раз в хмурости не было прежней ядовитости.

— Перила на заднем крыльце шатаются. Не грохнись и не убейся, мне не нужны эти проблемы.

Заднее крыльцо было в полном аду, одного хорошего порыва ветра — и место преступления готово. Половины перил не хватало, доски стонали под моим весом, когда я ступил на них. Я присел на корточки, постучал костяшками по дереву и прислушался к глухому эху в ответ. Сгнило до сердцевины. Я снова надавил большим пальцем на доску, сильнее. Она легко поддалась. Я прикинул, сколько усилий потребуется, чтобы заменить всю секцию, против того, чтобы просто залатать так, чтоб на вид прокатило. Гейб не походил на мужика, который латает. Я тоже.

— Доски никуда не годятся, — сказал я, найдя его на кухне.

Он посмотрел на меня поверх своего термоса с кофе.

— Ты теперь плотник?

— Что-то вроде того.

Он лениво махнул рукой в сторону заднего двора.

— Выбирай из кучи у забора. В сарае ещё инструменты. Удачи найти их.

Сарай оказался даже хуже гаража — слои пыли покрывали каждую поверхность, но я нашёл то, что нужно: полурабочую ручную пилу, молоток и коробку гвоздей, похожих на переживших пожар.

Следующие два часа я резал доски, отмерял по два раза, забивал, пока костяшки не разболелись. Пот катился по позвоночнику, пропитывал футболку, заливал глаза. Каждый забитый гвоздь что-то из меня вынимал, но в этом и был смысл. Я здесь не для того, чтобы мне было комфортно. Я здесь, чтобы делать.

К тому времени, как я закончил, перила стояли крепко. Не красиво, но надёжно.

В воздухе густо пахло опилками. Гейб вышел на крыльцо, всё ещё с кофе в руке. Он прислонился к новым перилам, перенёс вес. Они не застонали и не прогнулись.

— Хм, — сказал он. И всё. Просто «хм».

— Это хорошее «хм» или плохое?

Он пожал плечами.

— Это значит, что меня это не взбесило.

— Принимаю.

— Ты удивишься, сколько людей этого не понимают. — Он один раз стукнул по перилам, снова проверяя их. — Им нужны аплодисменты.

— Значит, достаточно хорошо? — спросил я, стряхивая опилки с джинсов хлопком.

— Пока да, — сказал он. Но острота в его голосе притупилась, и в последовавшей тишине таилось что-то — что-то вроде неохотного уважения, если сильно прищуриться. Он развернулся и ушёл внутрь.

После обеда — если это можно было так назвать — мы переместились внутрь. Гейб вёл путь молча, половицы стонали под его ботинками. Внутри гниль чувствовалась ещё сильнее. Снаружи, по крайней мере, у разложения были свет и ветер, чтобы его замаскировать. Здесь же оно было обнажено.

Коридор пах плесенью, я видел потёки воды, сползающие из углов — полосы старого повреждения, с которыми никто никогда не разбирался, их просто закрашивали и игнорировали. Никакой мебели, никакого тепла, никаких реальных признаков того, что кто-то пытался жить в этом месте годами. Только остатки запустения.

Гейб кивком пригласил меня наверх, не говоря ни слова, и я не спрашивал, что ему нужно. Я чувствовал это по тому, как окно в середине коридора дребезжало при каждом порыве ветра — оно застряло в открытом положении, разбухшее в раме. Одна из тех работ, что кажутся мелкими, пока ты по щиколотку не увяз в ней, весь в поту и гадая, какого чёрта это вообще важно.

Я присел на корточки у окна, пальцы провели по облупившейся краске и разбухшему дереву. Годы влаги сделали раму упрямой, толстой в углах, набухшей там, где она должна была скользить. Я поддел её осторожно, потом не очень осторожно. Зашкурил края. Прошёлся сквозь слои ленивых исправлений, сделанных до меня — наляпанной краски, покорёженного дерева и халтурного герметика.

Это была работа, которая не пререкалась. И это мне нравилось больше всего.

Каждый удар стамески по разбухшему подоконнику, каждое движение наждачной бумагой напоминали: даже самую уродливую вещь можно сделать работоспособной, если приложить усилие — если не жалеть собственных костяшек.