Волчий вой (ЛП)

Я снова посмотрел на дом. На плесень, ползущую по углам потолка, на крысиный помёт в коридоре.

— Нет, у меня есть где.

Это была ложь, и на вкус — сладкая. Каждый раз, когда кто-то предлагает мне что-то, даже маленькое, моя первая реакция — отпихнуть, пока это не превратилось в рычаг давления.

Он не стал меня уличать, не бросил жалостливого взгляда. Просто изучал меня полсекунды, пытаясь решить — я гордый или испуганный. Правда в том, что и то, и другое.

Он задержался перед выходом.

— Хочешь остаться здесь, Аттикус — почини то, что сломано. И я не только о чёртовом крыльце.

Я кивнул и стоял среди руин, слушая, как тишина снова оседает вокруг.

Дверь за Гейбом закрылась с глухим стуком.

Я прошёл по коридору и открыл дверь в то, что когда-то, должно быть, было спальней. Обои свисали длинными полосами, пол прогнулся к центру, будто там слишком долго жило что-то тяжёлое. В углу валялся один ботинок, плесень ползла вверх по подошве. Было неуютно находиться в этой комнате.

Я остался один на пороге дома, который умирал годами. У ног — только ржавый зелёный ящик с инструментами. И всепоглощающее чувство, что само строение оценивает меня, ждёт, окажусь ли я просто очередными ботинками, которые прошли через этот дом и сдались, так и не выбравшись за пределы гнили.

Внутри воздух был тяжёлым от плесени и старой пыли. Стены потеряли цвет, куски штукатурки выкрошились, трещины. В этом месте не было ничего тонкого, всё кричало о разрушении.

Но разрушение было тем, что я понимал.

Я присел на корточки у ящика и откинул ржавые защёлки. Инструменты внутри были потрёпанные, но рабочие — молоток, монтировка, отвёртки, рулетка, свернувшаяся в углу, как уставший язык. Это были не инструменты мастера. Это были орудия грубого воскрешения.

Я схватил молоток и горсть гвоздей и направился к крыльцу, где доски провисли, пропитанные водой и прогибающиеся под самым слабым давлением. Древесина была мягкой в худшем смысле — не податливой, а сгнившей до сердцевины.

Я опустился на колени и начал выдирать доски одну за другой. Звук расщепляемого дерева наполнил воздух. Каждый треск и стон из-под конструкции отдавался эхом в моей груди, будто дом и меня потрошили одновременно.

Крыльцо было катастрофой. Некоторые опоры почернели от плесени, другие были выедены временем, дождём и, наверное, крысами. Но в этом разрушении был странный покой, честность в разборке. Ты не можешь притворяться, когда по щиколотку стоишь в осколках.

Я почти не думал, пока работал. В этом и есть красота труда — он создаёт пространство для тишины. Не той, что заползает, когда ты один и слишком много думаешь, а той, что заглушает мысли полностью. Мышечная память взяла верх. Отмерить, отпилить, прибить. Повторить.

Каждое движение было грубым, необходимым. Ладони горели от трения. Пот пропитал футболку и прилип к позвоночнику, делая ткань жёсткой и холодной там, где её касался ветерок. Заноза впилась в мякоть большого пальца, я не остановился. Я нажал сильнее.

Спустя какое-то время — час, может, два — я услышал сзади по гравию шаги ботинок.

Гейб стоял в нескольких футах, скрестив руки на груди, прислонившись к дверному косяку, будто наблюдал уже какое-то время. Мне было неуютно под его взглядом, но я продолжал двигаться ровно, делая вид, что мне плевать на его одобрение. Его лицо не выражало ничего особенного. Смесь удивления и осторожности, будто он ещё не решил — работник перед ним или проблема.

— Ты раньше этим занимался, — наконец сказал он.

Я забил очередной гвоздь в свежую доску и позволил тишине затянуться чуть дольше, чем нужно.

— Да.

Он шагнул вперёд медленно, проверяя новые доски каблуком сапога, перенося вес намеренно с одной на другую. Когда они не застонали и не прогнулись под ним, он медленно кивнул.

— У меня тут было с дюжину ребят, — сказал он. — Большинство не держатся дольше обеда. Ноют про работу, ноют про запах, уходят, даже молотка в руки не взяв.

— Может, они были умными.

— Может, они были мягкими.

Мы постояли так какое-то время. Послеполуденное солнце сочилось сквозь деревья, отбрасывая кривые тени на двор. Ветер переменился, принося запах свежего дерева, пота и старой земли.

Я повернулся и вытер руки о джинсы, размазывая кровь, опилки и всё остальное, что день вырезал на моей коже. Костяшки были содраны в кровь. Я чувствовал это и приветствовал. Боль — это хорошо, боль — это доказательство. Я часто задавался вопросом: нормальные люди останавливаются, когда им больно, или просто жалуются громче?

— В этом месте есть потенциал, — сказал я, кивнув в сторону дома. — Под всей этой гнилью.

Гейб приподнял бровь и позволил себе слабейшую усмешку, которая исчезла прежде, чем ты мог решить, была ли она вообще.

— Забавно, я то же самое подумал, когда увидел тебя.

С этими словами он развернулся и ушёл внутрь, оставив экранную дверь дребезжать за собой.

Я смотрел ему вслед и говорил себе, что мне плевать, что он думает. Я стоял на только что уложенных досках, руки пульсировали, спина затекла от долгого сидения на корточках, и я просто смотрел на линию крыши над собой. Гонт загибался, водостоки проржавели насквозь, провисая к земле.

Я остался снаружи, пока солнце не опустилось за деревья и холод не пополз вверх по спине. Я сидел неподвижно на крыльце — занозы засели под ногтями, кровь засохла тонкими линиями на костяшках. Я не двигался, почти не моргал.

Ранний комментарий Гейба о том, что я подлежу восстановлению, всё крутился у меня в голове. Слово не сидело правильно. Восстанавливают то, что стоит спасать, то, ради чего стоит работать. Я не был уверен, что подхожу. В этой тишине не было комфорта, но была правда.

Дверь скрипнула.

— Ты планируешь замерзнуть здесь, как долбаный идиот? — крикнул Гейб из дверного проёма. — Или ты просто слишком гордый, чтобы признать, что тебе некуда идти?

Я не обернулся. Думаю, это было достаточным ответом.

Его ботинки шагнули на новые доски, которые я положил.

— Так и знал, — сказал он. — Ты соврал раньше. Сказал, что у тебя есть место.

Я провёл рукой по лицу.

— Не думал, что это важно.

Он хмыкнул — звук, наполовину похожий на хрюканье, наполовину на смех, но в нём не было юмора.

— Это и не важно. Просто кое-что говорит мне о тебе.

— И что же?