Волчий вой (ЛП)

Глава 12

2

Почини то, что сломано

Гейб позвонил до рассвета — хотел знать, где встретиться. Видимо, не захотел ждать и проверять, явлюсь я сам или нет.

Я был на ногах задолго до его звонка. Всё равно спал не больше часа. Живот ныл той пустой, металлической голодной болью.

Я сидел на обочине у мотеля, локти на коленях, и смотрел, как небо понемногу светлеет. Этот час между ночью и утром никогда не врёт. Он показывает, кто ты есть на самом деле, когда рядом нет никого, ради кого можно притворяться.

Я всё думал, что за работу предложит такой, как он. Я не ждал славы. Только пот, может, кровь и зарплаты, достаточно большой, чтобы я не провалился сквозь трещины. Честный труд обычно означал нечестность в чём-то другом, но меня это не беспокоило. Такая работа проста в том смысле, в каком жизнь никогда не бывает проста: ты либо полезен, либо нет.

Я мог с этим жить.

Было только семь, когда его грузовик подъехал. Эта штука выглядела полуживой — краска облезла, ржавчина ползла по дверям. Он не стал выходить, просто наклонился, открыл пассажирскую дверь и ждал.

Уже издалека по его позе было видно — он на ногах с тех пор, как солнце ещё не встало. Широкие плечи, толстая шея, вены проступают достаточно, чтобы сказать мне: он работает руками и не жалуется. Глаза смотрели вперёд, не следя за мной, будто он знал, что я сяду. Или ему было плевать, если нет.

Я не торопился — потому что мог. Быстрая походка выглядит как нетерпение, а нетерпение — как слабость. И я усвоил давно: такие, как он, уважают размеренные шаги больше, чем торопливые. К тому же мелкий дождь холодил лицо — достаточно, чтобы проснуться.

Я неторопливо пересёк парковку, ботинки шлёпали по лужам, сигарета зажата в губах.

Я скользнул на сиденье. Дверь заскрипела. В кабине пахло опилками и табаком, потом и моторным маслом, въевшимися в кожу за сотни тысяч часов тяжёлой работы. Это было не противно. Это было по-настоящему.

Он не заговорил сразу, да и я не стал на него смотреть.

Мы выехали с парковки, фары резали сквозь морось и выхлопной газ.

Его имя ему подходило — седой, за пятьдесят, из тех, кто не тратит слов зря, потому что его присутствие уже говорит слишком много.

— Аттикус, значит? — наконец сказал он.

Я ответил не сразу. Он глянул мельком. Один раз.

— Это твоё настоящее имя?

— Ага, — сказал я, стряхивая пепел в окно. — Такое, которое люди запоминают.

Это заслужило лишь хмыканье.

Мы ехали. Из города, вниз, в самую глушь.

Я смотрел, как мир проплывает мимо сквозь запотевшее стекло. Город остался позади быстро — здания поредели, уступая место бесконечной пустоте. Орегон был не похож на Колорадо. Деревья здесь не просто стояли — они нависали, густые и влажные, прижимая свои тени к самой дороге, будто охраняли то, что никто не должен увидеть.

Я держал лицо нейтральным, но нервы грызли края мыслей. Первое впечатление важно. И ещё часть меня гадала: я привязываю себя к угрозе или он просто очередная остановка в длинном списке временных решений? Очередной тупик, от которого я свалю, прежде чем он во что-то превратится.

— Ты сам отсюда? — спросил он.

— Нет.

— От чего-то бежишь?

— А кто не бежит?

Это заткнуло его ненадолго. И хорошо — я не хотел говорить, да и он не походил на любителя светской болтовни.

И всё же в воздухе между нами было что-то. Не враждебность. Узнавание, может быть. Два волка, кружащие вокруг одной раны.

— У меня есть правила, — сказал он, не сводя глаз с дороги. — Будешь хернёй страдать — вылетишь. Выпьешь на работе — вылетишь. Украдешь — я не буду вызывать копов, я закопаю тебя на заднем дворе.

Я слышал и хуже. Жил и хуже. Мужики, которые угрожают, редко доводят дело до конца — опасные не предупреждают заранее. Но всё же он устанавливал правила по-стариковски: прямо, просто, с оглядкой на опыт.

Часть меня уважала это, другая — ощетинилась. Правила означают ожидания, а ожидания — что кто-то слишком пристально следит.

Я улыбнулся:

— Справедливо.

— Молотком работать умеешь?

— Да.

— Знаешь разницу между тем, чтобы что-то починить, и тем, чтобы сделать ещё херовее?

— Я умею делать так, чтобы вещи оставались мёртвыми.

Это выбило из него хриплый выдох.

— Ты самоуверенный.

— Я компетентный. Большая разница.

Мы съехали со старого шоссе двадцать минут спустя. Гравийная дорога, никаких указателей, только деревья — такие густые, что загораживают луну. Место, где закапывают секреты, а через месяцы возвращаются посмотреть, проросли ли.

Когда мы добрались до дома, он выглядел хуже, чем я представлял.

Будто когда-то это было что-то величественное и гордое — может, семейное наследие, — а потом время вцепилось в него зубами и не переставало жевать.

Два этажа, покатая крыша, половина крыльца обвалилась, ставни держатся на ржавых петлях. Под ветром он не скрипел. Он стонал.

Я вылез из грузовика и закурил ещё одну, осматривая двор. Трава по колено, старая тачка валяется на боку, штабель досок размяк от дождя. Идеально.

— Это твоё? — спросил я.

Гейб обошёл грузовик и открыл задний борт. Вытащил потрёпанный зелёный ящик с инструментами и моток гнилой верёвки.

— В наследство досталось. Не хотел. Думал привести в порядок и продать, но потом понял… дело не в том, чтобы отремонтировать дом. — Он посмотрел на меня, приподняв бровь. — Дело в том, чтобы починить то, что внутри.

— У тебя тут привидения, старик?

Он посмотрел на меня.

— А у кого их нет?

Внутри пахло плесенью и гнилой древесиной. Такие места всегда действуют на меня одинаково: в груди становится тесно и странно спокойно, будто шагаешь в воспоминание, которое тебе не нужно, но от которого ты не можешь уйти. Полы прогибались под каждым шагом. В потолке дыры, в стене — одна, похожая на то, что кто-то пробил её кулаком или головой.

— Вот работа, — сказал Гейб, идя вперёд. — Ты это чинишь. Можешь жить на месте. Без аренды, но нянчиться я с тобой не буду. Ешь, когда заработаешь. Спишь, когда закончим.

Я оглядел гниль, следы воды, незаконченный ремонт.

В этом была честность. Место, которое не притворяется тем, чем не является. Место, которое сломано и знает это.

— Меня устраивает, — сказал я.

— Отлично.

Он поставил инструменты посреди кухни.

— Начинаешь завтра. На рассвете. Не появишься — буду считать, что ты либо мёртв, либо размяк, и поеду дальше.

Я кивнул.

— Понял.

— Нужно место переночевать сегодня?