Страница 12 из 101
Мои руки знали физический труд лучше всего на свете, но куда я еду — не имело значения. Я не убегал. Я просто устал стоять на месте.
Автобус зарычал, оживая. Я зашёл, не говоря ни слова, и сразу направился в конец, как всегда, делал в любом автобусе. Кинул рюкзак на сиденье рядом, засунул ботинки под следующее и закрыл глаза.
Сон не пришёл. Как и всегда.
Через час парочка через проход начала спорить тихими, уставшими голосами. Слова сливались в одно целое, я смотрел в окно, делая вид, что не слушаю.
В какой-то момент какой-то мужик плюхнулся на сиденье через проход. Барабанил пальцами по сиденью, будто нервы пытались из него сбежать. Один раз наклонился ко мне и спросил, верю ли я, что правительство отслеживает наши мысли.
Через пять минут он пересел куда-то ещё.
Где-то ближе к полуночи я почти провалился в сон. Не совсем, но достаточно близко, чтобы ощутить его край. Это странное ощущение мягкости в груди — наполовину сон, наполовину онемение — вызвало у меня тревогу. Тело дёрнулось, разбудив меня прежде, чем сон успел сформироваться.
Позже кошмар всё равно пришёл. Лёгкие сжались, я проснулся от резкого вдоха, пальцы вцепились в подлокотник так сильно, что заболели костяшки.
За окном пейзаж тянулся широкий и пустой. Плоские равнины, переходящие в тени, а затем — острые горы, пробивающие небо. Каждый поворот заставлял автобус стонать. Каждая миля отделяла меня от той версии себя, которую я пытался похоронить.
Мне следовало бы найти в этом утешение.
Не нашёл.
Движение без направления.
Где-то в Юте автобус остановился для перекуса. Я остался снаружи. Не ел, не чувствовал себя достаточно человеком для этого. Курил у автобуса, смотрел, как пар ползёт над лужами, а люди ходят туда-сюда.
Когда водитель позвал обратно, я нашёл своё место и включил музыку, чтобы она заполнила пустоту там, где должен был быть голод.
Асфальт мелькал за окнами. Деревья превращались в тени, города оставались позади. Я не скучал ни по чему.
Четыре дня, сотни миль и, блядь, наверное, четыреста сигарет.
Автобус остановился в Орегоне ровно в десять тридцать вечера. Я вышел на станцию. Её лампы мигали.
Внутри станция оказалась чище, чем я ожидал, но той чистотой, какой может быть чисто только что-то мёртвое — стерильной и бездушной.
Линолеум недавно мыли, но запах хлорки не мог заглушить затхлые нотки алкоголя. В ожидании чего-то лучшего. Или худшего. В основном худшего.
Мои ботинки глухо стукнули по полу. Звук отразился эхом, достаточно громким, чтобы пара человек вздрогнула. Мне это нравилось.
Я прошёл по коридору к мужскому туалету. Зеркало было треснуто.
Я наклонился, мыл руки дольше, чем нужно — просто чтобы чем-то заняться.
Из отражения на меня смотрело лицо, которое я почти не узнавал. Волосы прилипли ко лбу, глаза были краснее красного, а скулы — такие, про которые я и не помнил, что они у меня есть.
Я выглядел как последнее, что человек видит перед тем, как удариться о дно.
Мне следовало бы чувствовать стыд, отвращение или что-то человеческое. Меня это не беспокоило. Узнавание переоценено.
Я вытер руки о джинсы и вышел.
Снаружи воздух ударил влажный и кислый, густой от выхлопных газов и металлического привкуса городской гнили.
Я достал из кармана телефон — экран треснут в углу, батарея 18%. Пролистал поиск ближайшей еды.
Магазины с выпивкой, заправки и фастфуд. Как дома.
Город выглядел как более злой, уродливый кузен Портленда — те же мосты, тот же татуированный горизонт, но больше ржавчины. Меньше «странного». Больше насилия.
Я шёл с капюшоном на голове, руки глубоко в карманах.
Ботинки шлёпали по неглубоким лужам, в конце квартала жужжала мигающая неоновая вывеска, буквы на ней искривились.
Какая-то забегаловка с бургерами — дыра в стене. Идеально.
Внутри пол был липким, а свет ламп дневного света сверху заставлял всё выглядеть желтушным — еду, людей, время.
Девушка за стойкой едва подняла глаза. Жирная чёлка, подводка размазана в хлам. Мёртвый взгляд — такой бывает только от работы за минималку.
Я ничего не сказал. Она — тоже.
Просто нажала пару кнопок на кассе и протянула мне бумажный пакет.
Я нашёл место в дальнем углу, рядом со сломанным автоматом с газировкой. Развернул бургер — солёные огурцы выпали, булка размокла.
Картошка фри была вялой и пересоленной. Несколько штук остались наполовину замёрзшими в середине.
Меня это не остановило. Я съел, сколько смог, остальное закинул в рюкзак.
Наконец на улице я засунул руки в карманы и зашагал.
Кварталы проходили как мысли на бегу — незначащие. Названия улиц я даже не пытался запомнить.
Какой-то мужчина толкал тележку через пешеходный переход, выкрикивая ругательства. Никто его не остановил, никто даже не посмотрел. Мир продолжал двигаться дальше.
Я шёл, пока ноги не онемели.
В конце концов я нашёл парк — кусок бетона, окружённый умирающей травой, сломанными качелями и зарослями густых вечнозелёных деревьев.
Достаточно близко.
Одна скамейка наполовину накрыта упавшей веткой и разбитой мусоркой. Дерево сверху капало дождевой водой мне за шиворот. Небо было полно туч цвета сигаретного пепла.
Вдалеке выли сирены — долгие завывания, которые не звучали тревожно. Просто… привычно.
Я вытянулся, положил рюкзак под голову и сложил руки на груди. Сердце не колотилось, даже не стучало достаточно громко, чтобы напомнить мне, что я жив. Город дышал вокруг меня — громко и беспокойно. Я закрыл глаза, и сон заполз на меня.
Я спал и в худших местах. Да я, чёрт возьми, и в худших местах бывал.
Проснулся от болтовни, долбящей головной боли и пары глаз, которые на меня пялились. К счастью, не человеческих — иначе я выместил бы свой экзистенциальный кризис на них.
— Брысь.
Но бедное создание просто смотрело на меня. Шерсть на нём свалялась, кости выпирали в слишком многих местах. Не поймите меня неправильно, я люблю животных, но я был не в том положении, чтобы о ком-то заботиться.
Я достал остатки чизбургера из рюкзака. Наверное, слишком устал, чтобы думать о чём-то, кроме как запихнуть эту жирную херню в рюкзак. Я кинул бургер псу, и тот мгновенно начал его пожирать.
Хотя этот уголок был укромным и выполнял свою функцию, сегодня я целился на нормальную кровать и работу как можно скорее.