Волчий вой (ЛП)

Добро пожаловать в никуда.

1

Черт

Мир был горьким на вкус.

Той самой горечью, что ржавеет в горле. Она остаётся там, как дым в лёгких, даже когда ты уже перестал притворяться, что бросишь.

Я не просил, чтобы меня рожали. Орущим, в чужой крови, под такими яркими лампами, что они выжигают твою душу ещё до того, как ты узнаёшь, что она у тебя есть.

Смерть была бы добрее.

Иногда я все еще верю в это.

Наверное, стоит начать с начала. Люди же этого ждут, да? Аккуратных хронологий, травм, разложенных по алфавиту.

Но правда? У меня нет начала. Есть только бесконечная, ёбаная середина.

Я вздохнул и щелчком отправил остаток сигареты в лужу. Смотрел, как догорает уголёк, а пепел расползается венками под поверхностью воды.

В грязных витринах ловил отражения. Люди перехватывали сумки поудобнее, отодвигались чуть дальше, делая вид, что делают это не специально.

Но несчастье, оно любит компанию.

Эта фраза въелась в меня, как вирус.

Двадцать пять лет в прятки со смертью. Только смерть за мной никогда особо не гонялась. Она ждала. Терпеливая и улыбчивая.

Дайте мне перемотать назад.

Меня родила женщина, которой я был не нужен. Она даже не притворялась. Три часа от роду — и я уже чужая проблема.

Чужая ответственность. Ошибка, которую передавали из рук в руки, как мелочь.

Я хотел её ненавидеть. Честно говоря, я годами пытался. Но жизнь — больная тварь: она не даёт тебе ненавидеть мёртвых. А она, сука, позаботилась оставить мне наследство — сгнившие вены.

Меня забирали от неё шесть раз. Шесть. Каждый раз она обещала, что исправится, завяжет, будет жить честно. И каждый раз я снова оказывался в её вонючей квартире, дышал тем же прокуренным воздухом и слушал ту же ложь.

Она боролась за меня, будто я должен был стать доказательством, что она не полная неудачница. Но она продолжала проигрывать. Теряла меня, теряла себя. Пока в последний раз не осталось ничего, за что можно бороться.

Восемь лет. С меня хватило быть чьей-то историей искупления.

Меня усыновили. Приёмный отец был рабочим — золотые руки, но с языком не дружил. Мать была тихая. Держала дом в чистоте, а себя — ещё чище.

В первый вечер в том доме она показала мне, где я буду спать. Помню, стоял в дверях, не решаясь зайти. Она сказала, что я могу украсить стены, если хочу. Плакаты, рисунки, что угодно. Мои руки так и прилипли к бокам. Я не хотел ничего касаться, не хотел оставлять следов.

Чистота сама по себе была угрозой.

За ужином они поставили передо мной тарелку. Мясной рулет, пюре, стручковая фасоль. Но вся комната казалась неправильной. Перед едой они молились, я же держал глаза открытыми.

Я ждал подвоха. Чего угодно, лишь бы это имело смысл. Но ничего не происходило. И чем дольше ничего не происходило, тем сильнее мне казалось, что я живу в глазу бури, которая рано или поздно придёт за мной.

Именно тогда в моих костях поселилось это смятение. Как мне себя вести? Где угроза? Я просто не знал, что делать с добротой.

Может, именно это меня сильнее всего и сломало. Не было ни чёткого выхода, ни лёгкого пути. Только затяжное, ноющее

ничто

.

Удовольствие я никогда не искал. Оно казалось мне обманом, дешёвым фокусом для тех, кто всё ещё верит, что хорошие вещи бывают без подвоха. Комфорт был ненамного лучше. Всякий раз, когда что-то было приятным, тёплым, мягким, безопасным… за это приходилось платить. Я рано усвоил: эти верёвки всегда сжимаются на шее.

А риск? Риск имел смысл. Риск был честным. Суёшь руку в огонь — обжигаешься. Никаких сюрпризов. Реальный мир устроен не так — люди улыбаются, пока точат нож за спиной. Так что да, я рисковал.

Комфорт делает тебя медленным, тупым. Комфорт заставляет забыть, что мир может сожрать тебя живьём без предупреждения.

Хотите историю происхождения злодея? Я вам её расскажу.

Мои костяшки научились говорить громче, чем я когда-либо мог. Кулаки не врут. Люди — да. Но меня никогда не возбуждала боль от случайных девок, с которыми я трахался, или от парней, с которыми уходил в беспамятство.

Я закинул рюкзак на плечо, ботинки промокли насквозь, и зашёл внутрь автовокзала «Грейхаунд».

Это не тот вокзал, что показывают в романтических комедиях, где девушка ждёт своего парня издалека. Этот вокзал вонял хлоркой, мочой и кофе, который простоял в подгоревших кофейниках слишком долго. Лампы дневного света жужжали. Несколько человек сидели, сгорбившись на стульях, как выброшенная одежда.

— Куда едем, милый?

Женщина за стойкой даже не подняла головы сначала. За семьдесят, тяжёлый макияж, глаза такие, будто она слишком много повидала. Когда она всё-таки посмотрела и моргнула.

Я промок насквозь, капюшон скинут, с волосы капало, толстовка прилипла к телу. Может, дело было не в дожде, что она так моргнула.

Ростом я метр девяносто, плюс-минус. Крепкий, но всё ещё из тех тощих, про кого думают: либо везучий с генами, либо сидит на игле. Волосы тёмные, почти чёрные, отросли в лохматый мультип, свисают на воротник и лезут в глаза, когда лень постричься. Челюсть, которая научилась держать удар — или два, или десять. В левой ноздре серебряное кольцо — одно из тех решений, которые казались глупыми, но как-то прижились.

— Думаю, на западное побережье, — сказал я достаточно вежливо, чтобы обезоружить её. Навык, усвоенный рано. — Как далеко меня увезёт следующий автобус?

Она вздохнула, пальцы застучали по клавиатуре.

— Ну, похоже, ты направляешься в Орегон.

Я не спрашивал куда. Мне было всё равно. Орегон — значит деревья, дождь и пространство, где можно исчезнуть. Достаточно хорошо.

Я не гнался за мечтой. Мне нужно было расстояние. Такое, чтобы моё прошлое не могло дотянуться до меня обеими руками.

Я протянул ей деньги, она дала мне билет.

Двадцать минут до отправления. Я вышел обратно на холод. Колорадские горы маячили на горизонте, похожие на синяки — гиганты, сгорбившиеся под небом, потрёпанные, но отказывающиеся падать. Я чувствовал себя примерно так же.

Закурил, прислонился к треснутой колонне на улице и сжёг две сигареты, не задумываясь.

Ветер хлестал холодом с асфальта, дождь не унимался, а город вокруг меня выкашливал последние вздохи этой ночи.

Остаток времени я расхаживал туда-сюда. В голове шумело сильнее, чем за последние дни. Я знал: работу найду, где бы ни оказался.

Мой приёмный отец позаботился, чтобы я умел строить херню и ломать её. Сантехника, штукатурка, таскать тяжести, шлифовка. Я умел всё.