Страница 18 из 33
Я скрипел зимой, оставив машину недалеко от тира, стараясь не заглядывать в красные лица прохожих. Многие из них преувеличивали количество наличного счастья. Вот и сейчас одно, даже мне, серому, как кусок асфальта, улыбаясь, сигнализирует, подкупая: все хорошо чувак, и сдачи ждет в ответ, а я тупой, помятый, вредный, небритым подбородком физиономлю: «Хрен вам, сегодня у меня нет настроения для продажи», – прошел я мимо протянутого молодым человеком флаера. Острый свет лампы штопает прорехи в моем сознании. Вот я уже в тире. Здесь можно отвести душу. Расстрелять негативные мысли. В тире я долго смотрел на мишень, которую закрыл двумя обоймами, потом пошел в комнату отдыха, взял со стола какой-то любовный роман. Полистал. Ни одно слово не смогло проникнуть в меня.
Мне же нужен был не роман, а человек-роман. Мне было скучно без него, без нее. Одно желание – выплеснуть из себя прошлое, чтобы вновь предстать перед тобой чистым и бесталанным и кормиться твоей улыбкой, твоими поцелуями и далеко идущими планами.
Отстрелялся и пошел в ближайшее кафе. Пролиты люстры, их мягкий свет намочил мои ноги, и вот я уже одет в мягкий уголок, стол покусывает локти, кофе жжет мой внутренний мир, дым выпускают губы. Я с ним балуюсь, в руке моей сигарета, с ней не поговорить, она скучает, потом, как смерть будет из пепельницы ворчать, что я ей сломал жизнь.
Я сидел и пытался вспомнить, как распустилась весна, во сколько осень каркнула, как обожгло меня лето, где приморозило чувства, но не смог. Какой-то период жизни стерся из памяти напрочь. Разве что некоторые внезапные вспышки из подсознания при виде знакомых местечек, в которых мы сиживали или ароматов, которые сопровождали нас, будь то любимый молотый кофе или всенощный любовный хлопковый протеин акаций, время большой любви.
«Любовь на реставрации, в лесах», – размышлял я, выйдя из кафе, следуя дальше по городу, который я любил всей штукатуркой своей кожи, мимо здания, одетого в саркофаг леса. Прогулки как-то успокаивали, уносили меня в другое измерение, которое не было замкнуто только на мне, ночуя там, где были замечательными дни, я мог ощутить, что не было скупости на время в настоящем, уводя себя его цейтнота в прошлом. Я шел и пил прохладный воздух сухими губами, что, казалось, уже были отмыты от страстей. Однако до конца не могли привыкнуть к безвинной однополой пустоте, которую ни выплеснуть, ни выплюнуть. Есть такие вещи, которые окрыляют, есть – которые обескураживают. Несмотря на мою привязанность к этому городу, я шел словно по чужому телу, прохаживаясь по проспектам неоспоримых преимуществ, заглядывая в закоулки старых дворов, зная, что там на меня наброситься шавка кусающих меня недостатков или другая грозная с виду псина – ностальгия. Которую стоит только почесать по загривку, как она уже готова будет преследовать тебя и служить, даже если попытаешься прогнать ее. Я попытался прогнать очередной командировкой на Ближний Восток.
Там шла война. А мы подчищали ее дерьмо. Рассчитывали управиться за месяц, задержали на два. Мне было все равно, лишь бы у Татьяны все было хорошо. Я понимал, что там тоже шла война.
В тот день она позвонила мне, моя ностальгия:
– Завтра меня выписывают!
– Ты серьезно? Ура!! Я же говорил! Какая ты у меня молодчина! Наконец-то!! Почему не сказала раньше?
– Это был сюрприз.
– Ну нельзя же так с живыми людьми!
– А ты когда возвращаешься?
– Через три дня буду у твоих ног.
– Как я тебя жду, ты даже не представляешь.
– Когда я представляю, теряю всякий контроль.
– Ты помнишь, я все еще хочу от тебя детей.
– Сделаем.
– Люблю.
Солнце палило. Жара и духота пожирала все мысли. Мы прочесывали квартал за кварталом. Одна из нескольких машин на улице была начинена взрывчаткой. Мы не знали, какая именно. Задачей спецподразделения было как можно быстрее оцепить квартал и вывести оттуда всех людей. К одному из подозрительных автомобилей подбежали дети и стали играть. Я вышел из засады и отогнал их.
Едва дети отбежали, как машина вместе со мной взлетела на воздух.